ЛитМир - Электронная Библиотека

К тому же я снова пришел в бешенство, как только подумал о тех, кто изнасиловал Чарли. Это была холодная ярость, такая ярость, какой я не испытывал никогда в жизни. Ярость – от которой заходилось сердце. Ярость, это ведь как радиация, она излучается из тебя, а потом оседает и начинает существовать независимо от твоего тела, по своим собственным законам. Фил не ошибся. Я собирался свести счеты с этой компанией. Просто не знал, как именно, и кровь стучала у меня в висках.

И почему эти два случая оказались связанными между собой? Надругательство над дочерью и то, как я ударил сына много лет назад? Если не считать, что и о том и о другом мне пришлось сегодня крепко подумать.

Наступила холодная ночь. Прежде чем улечься, Мик молча помахал мне и поднял свою подушку. Там у него лежал нож. Я отогнул край спального мешка и продемонстрировал ему, что точно такая же идея возникла и у меня. Мы были почти уверены, что Као и его подручные могут возыметь желание нанести нам ночью визит.

Тонкие стены из бамбука усиливали у меня ощущение опасности. Любой шорох, потрескивание или дуновение ветра вызывали тревогу, заставляя каждый раз мучительно прислушиваться. Какое-то животное рыскало вокруг хижины около часа. Я слышал, как это существо, фыркая, бродило у стен. Стояло полнолуние; яркая луна светила с небес, оказывая благотворное воздействие на млечный сок, который сочился сквозь надрезы на маковых головках; я надеялся, что, возможно, сияние луны удержит непрошеных гостей от вторжения, но все же глаз не смыкал. Копья лунного света, пробиваясь через щели между бамбуковыми жердями, покалывали меня, а я исходил лютой ненавистью при мысли о подлецах, изнасиловавших Чарли. Лежа в темноте, я сжимал рукоятку ножа, того самого, что подарил мне Кокос.

31

Как и следовало ожидать, на нас напали ночью, и я был даже рад, что это случилось. Доведенный до отчаяния, я понимал: что-то должно произойти. Внутри у меня все кипело, чувства искали выход, не находили, напряжение из-за этого росло, меня прямо распирало изнутри, как будто я сидел в батисфере на океанском дне. И когда наконец долгожданный момент настал и на крыльце послышался скрип шагов, мне сразу полегчало, я вздохнул, набрал полную грудь воздуха и заорал во все горло.

Однажды я смотрел телевизионную программу о мужьях тех женщин, которые стали жертвами насилия. Их всех терзает ярость, они так и живут под ее бременем, а выхода не находят. Ведущая программы не слишком церемонилась с собеседниками: в конце-то концов, говорила она, не вы же подверглись насилию; вместо того чтобы думать о себе, ради разнообразия подумайте о ваших женах. Она права, решил я тогда, но откуда ей знать, что на самом деле испытывает муж в иных обстоятельствах? Я знаю одно: если кто-то надругался над твоим любимым существом, тогда стремление сокрушить преступника – дело жуткое, но святое. Я не разбираюсь в религиозных тонкостях. Но мне кажется, что Бог – если он существует – простил бы мстителя. А если кто от мести откажется, того Бог, может быть, и не станет прощать.

Свинья, неторопливо рывшаяся в земле неподалеку, отыскивая корм, вдруг забеспокоилась, и я понял: кто-то пришел. Инстинктивно я поднялся на ноги. Казалось, мой дух покинул свою бренную оболочку, оставшуюся лежать на циновке. Никакого шума я не производил, но видел, как блеснули глаза у Мика. Он, как и я, не спал. Я прижал палец к губам, и Мик вытащил нож.

Я стоял бесплотной тенью, призраком в полосках лунного света, проникающего сквозь бамбуковые жерди, и прижимал к бедру холодное лезвие ножа. На меня снизошло необычное спокойствие. Вглядываясь сквозь просвет в стене, я видел человека, залитого лунным светом, видел, как он поставил ногу на ступеньку крыльца. Это был тот самый парень, которого Мик вышвырнул на улицу, в пыль. Он держал что-то в руке, но что именно, я не мог понять: то ли нож, то ли пистолет.

Фил сел, протирая глаза, и я жестом призвал его к молчанию. Боевик на крыльце медлил, прислушиваясь. И тут я понял, что у него в руке канистра с бензином. Он принялся поливать хижину горючим, собираясь нас поджечь.

Я распахнул ногой бамбуковую дверь и кинулся на крыльцо. Подняв нож, я взмахнул им над головой. Лезвие дрожало в ослепительных лунных бликах, в глазах у меня потемнело, и в тот же миг кто-то крепко саданул меня по темечку, и я, слетев с крыльца, провалился в густую непроглядную тьму.

Я очнулся глубокой ночью от невыносимой головной боли. Остальные бодрствовали при свече. Они сидели, переговариваясь шепотом, но сразу же замолчали, когда я очнулся, и странно на меня уставились.

– Что случилось? – спросил я.

– Спи, Дэнни, – ответил Мик шепотом. – Тебе приснился кошмар.

Кошмар? Я ощупал свою голову. Под глазом, похоже, к утру будет синяк.

– Да уж, – подтвердила Чарли. – Еле тебя уложили.

– Пришлось слегка, ты уж прости, успокоить, – сказал Мик. – На вот, выпей. – Он поднес к моим губам чашку с виски.

Фил ничего не говорил. Его лицо было бледным, как луна.

– Попробуй заснуть, – сказала Шарлотта. Я охнул от боли, закрыл глаза и уснул.

Потом я снова проснулся, в сером сумраке угадывался предрассветный час. Все трое все еще не спали и о чем-то спорили. Чарли энергично подметала пол. Фил увидел, что я открыл глаза, и унял остальных. Голова моя все еще болела.

– Что стряслось? – спросил я. Никто не соизволил ответить.

Я встал, подошел к кувшину с водой и поплескал из него на шею и затылок, а затем вернулся и приподнял угол спального мешка. Нож Кокоса находился на том самом месте, куда я его положил вечером. Я вытащил его и тщательно осмотрел лезвие. Похоже, никто его не трогал. Меня затошнило от головной боли. Я посмотрел на Мика.

– Никакой это был не сон, приятель.

– Расскажите ему! – попросила Чарли.

– Незачем! – прошептал Фил.

– Да скажите же мне – о чем речь?

– Если вы оба намерены отмолчаться, тогда придется мне, – заявила Чарли. Она встала с места, и в этот момент, похоже, оказалась сильнее всех нас.

– Скажи мне, наконец, в чем дело?! – крикнул я. Возникло недолгое замешательство, но затем

Мик встал.

Фил вздохнул, а Мик поманил меня к выходу, и я последовал за ним; дети остались в хижине.

Снаружи было еще прохладно, но я чувствовал, как прогревается воздух от далекого, еще не поднявшегося солнца. Создавалось впечатление, что солнце – это такой небесный механизм. Я мог расслышать неясный гул, предшествующий его появлению. Все в деревне спали. Как только мы сошли с крыльца,

Мик повернулся ко мне и нервно дотронулся кончиками пальцев до моего плеча, затем до груди.

– Не паникуй, Дэнни.

– И не собираюсь.

Мик отвернулся, заглянул куда-то под хижину.

– Он там, внизу.

Вначале я не сообразил, о чем он толкует. Мик вглядывался в темные провалы между сваями под домом. Потом показал рукой, куда мне следует смотреть. Я нагнулся, но ничего не мог разобрать в темноте.

– Да, мы его листьями забросали, Дэнни. Закопали слегка…

Я снова сунулся под хижину и немного заполз вглубь. Запах здесь был еще тот. Из темноты несло сыростью и свиным говном. Бензином тоже попахивало. Я потянул на себя кусок полиэтилена, сгреб в сторону бамбуковые ветки и увидел ботинок. Я хотел взять его в руки, но ботинок оказался одет на ногу. Кое-как я выбрался наружу.

– Господи, – проговорил я. – Господи!… Я его убил. К этому времени к нам присоединился Фил.

– Не ты, папа, – сказал он. – Ты не убивал. Мик заговорил хриплым голосом:

– Зато он тебя чуть не убил, Дэнни. Это он тебя по голове шарахнул. Ты упал, а он уже собирался тебя прикончить, приятель!

Я оглянулся на вход в хижину. Оттуда, из темноты, за нами наблюдала Чарли. Она кивнула мне.

У нее, очевидно, не было никаких сомнений по поводу того, что делать дальше.

– Здесь его оставлять нельзя. Его найдут.

46
{"b":"8102","o":1}