ЛитМир - Электронная Библиотека

Гордон кивнул, как будто все отлично понял. Его товарищ дал знак, что надо идти.

– Благослови тебя Бог, Кэсси, – сказал Гордон. – Но тебе нужно домой, маленькая моя.

Больше не бомбили, но только в четверть седьмого дали отбой – гулко и скорбно прозвучал в сером свете его сигнал. От мороси пошел пар, и там, где из развалин не извергался черный дым, в плотную зловещую пелену, окутавшую город, вплетался дым белый. Кэсси бесцельно брела, сама себя ощущая дымом, рассеивающимся, смутным, не в состоянии вспомнить, зачем идет. Почти привидение.

Сам город превратился в призрак. Пар, туман и дым придавали уцелевшим стенам и углам разрушенных зданий вид неясных карандашных эскизов или фотографических негативов, или, может быть, это были лишь не успевшие растаять зрительные образы разгромленных домов. На фантастических ходулях стояли неузнаваемые остовы. Исторические здания разнесло в прах. На улицах громадными курганами валялись бесчисленные кирпичи, щепки, искореженные балки, куски штукатурки и осколки стекла. Кэсси брела по Кросс-Чипинг мимо останков универмага и увидела повисший в окне выряженный манекен. На чугунном фонарном столбе, стоявшем среди кучи камней, красовался целый и невредимый знак: «Остановка автобусов на Киресли». Под ним лежал исковерканный и оплавленный скелет двухэтажного автобуса.

Начали выходить люди. Они молча пробирались по битым кирпичам и камням. Кэсси смотрела на них и понимала, что они мысленно подводят какие-то итоги, пытаясь уложить случившееся в голове. Они бесшумно двигались беспорядочными группами по разоренным улицам и часто подносили руки к лицам.

Появились дельцы и лавочники, они пытались прикинуть, что осталось от их контор и магазинов. Вспыхивали короткие перебранки с полицией и патрульными ПВО. Один хозяин табачной лавки, обнаружив, что от нее осталась единственная стена, спас несколько тюков табака. Он нашел кусок картона и написал на нем: «Распродажа. Табак подкопченный, за полцены». И сел на деревянную балку в ожидании покупателей.

– Я бы покурила, – сказала ему Кэсси.

Табачник поднял на нее взгляд.

– Всю ночь на улицах? – бодро спросил он. – По тебе видно. Угощайся. За счет хренова заведения.

– Не свернете мне цигарку? У меня пальцы занемели.

– Отчего ж нет? Сверну одну тебе, одну себе. Сядем с тобой рядышком и покурим – слава богу, мы живы. Ну как?

– Неплохо.

– Вот и славно.

Табачник устроил целый спектакль, освобождая для Кэсси местечко на перекладине возле себя, протирая дерево от пыли.

– Прикурить у нас есть от чего, – сказал он. Кэсси улыбнулась. Он аккуратно свернул две

цигарки, прикурил обе и одну вручил ей. Они сидели и курили в честь друг друга, не отводя друг от дружки глаз. А Кэсси тем временем тихо-тихо напевала.

– «Серенада лунного света», – сказал торговец. – Интересно. У меня эта мелодия крутилась в голове, пока ты не села.

Кэсси усмехнулась, как будто знала какой-то секрет. Люди останавливались посмотреть на них, и никто не мог сдержать едва заметной улыбки, глядя на его объявление.

– Милая, тебе домой нужно, – сказал табачник. – Если у тебя есть дом.

– А я и позабыла совсем.

Кэсси побрела по улицам, теперь заполнившимся людьми. Как ни странно, почти все были на ногах, одетые и шли на работу, как будто думали, что утренний ритуал сборов мог изменить то, что произошло во время налета. Они ехали по развороченным камням на велосипедах, с ранцами, сумками, футлярами для противогазов. На окраине многие дома совсем исчезли, от других оставались одни развалины. Приближаясь к дому, Кэсси ускорила шаг.

Их дом не пострадал. Парадная дверь была приоткрыта. Марта и Бити встретили Кэсси стоя. Когда она вошла, с почерневшим лицом, в грязной одежде и каске, они лишь уставились на нее. Но вот Марта вскрикнула, подбежала к ней, обняла и завыла – и принялась колотить дочь кулаками по спине, по голове, да так сильно, что Бити пришлось оттащить ее. И уж потом мать снова сжала Кэсси в объятиях.

– Кэсси, – причитала Марта. – Что ты за человек, Кэсси? Что нам с тобой делать? Где тебя носило?

– Я мертвым помогала, – сказала Кэсси. – Бити, возьми себе мой граммофон.

И она села и заснула.

24

Рэвенскрейг зарастал грязью. Из раковины уже начинало дурно пахнуть от скопившихся немытых тарелок, мисок, чашек, блюдец, кружек и кастрюль. Мусор не выносился, пол не подметался. В комнатах там и сям валялись книги, газеты, тетради, ну и, конечно, пивные и винные бутылки, переполненные пепельницы. Провизию, как было принято раньше, не закупали, в туалетах не убирались.

И все молчали.

Дом был ввергнут в это жуткое состояние благодаря заговору Беатрис, Бернарда, Лилли и Кэсси, которые обязались ничего больше по дому не делать, сославшись на загруженность учебной и научной работой. С Фрэнка тоже взяли слово, что он не будет ничего прибирать или как-то препятствовать разрастанию беспорядка, поглощавшего коммуну. Фрэнк с радостью включился в кампанию ничегонеделания. Правда, на нее ответили кампанией молчания. Джордж, Робин, Тара, Фик и временные жильцы, часто останавливавшиеся в Рэвенскрейге в ту пору, вели себя так, словно дело их совершенно не касалось.

Естественно, уровень гигиены понизился. Однажды на кухне Бернард наткнулся на крысу. Он убил ее, но убирать не стал – пусть и другим будет на что посмотреть. Между тем участники заговора тайно допускались в кухоньку и туалет Лилли, и им удалось избежать лишений, связанных с посещением мест общего пользования. Перегрин Фик решил не опускаться до недостойной распри и удалился в свои апартаменты в Бэллиол-колледже, где по дому хлопотала многочисленная прислуга.

Ему это было не впервой, и он знал – все как-нибудь само собой решится.

Тем временем Фик сдержал слово и отвел Фрэнку отдельную комнату на той же стороне коридора, где жила Кэсси. Раньше комната была до потолка заставлена книгами – Фик распорядился вынести их, что и было исполнено двумя служителями в ливреях, вызванными из Бэллиола. Вместо книг в комнате поставили кровать и самую необходимую мебель, привезенную из колледжа. Фрэнк был не в восторге от комнаты, в которой было всего одно маленькое окно. Ничего хорошего в этой затее не видела и Кэсси, но Фик и другие убедили ее, что растущему мальчику вредно спать с матерью. Особенно убедительно говорил Робин, доказывавший, что от затянувшейся нездоровой привычки к материнской постели недалеко и до гомосексуализма. И вот Фрэнк приколол к стене новой комнаты карточку с Малышом Рутом, разложил свои нехитрые пожитки и сделал вид, что всем доволен. Но по ночам ему стали сниться кошмары, и время от времени он снова убегал к Кэсси, а она пускала его к себе в постель.

Вскоре после этого переселения к комнате Кэсси под покровом ночи подкрался Робин и, воркуя, как голубь, стал терзать дверную ручку. От такого удивительного способа ухаживания Кэсси захихикала, но тут же напустила на себя суровый вид и прогнала его. В другой раз ночью к ней пришел Джордж, но, опасаясь, что Фрэнк прибежит и прыгнет к ней в постель, она поцеловала Джорджа и отправила его восвояси, оставив ему больше надежд, чем Робину. Не прошло и часа, как подоспела Лилли. Она плакала, бормотала извинения, но с тем же успехом, что Робин и Джордж.

И как это они в темноте друг дружке головы не порасшибают, удивлялась Кэсси, и не без оснований. Ночью в коридоре было довольно оживленно. А однажды Фрэнк проснулся оттого, что кто-то сидел на краю кровати и гладил его по волосам. Кто это, в темноте было не рассмотреть. Гость приставил к губам палец, и Фрэнк снова забылся, решив, что это сон.

А мусор все копился, пахло все отвратительнее, и, хотя вслух не произносилось ни слова, взаимное раздражение усиливалось. На самом деле, пока рядом не было никого из враждебного лагеря, и в той и в другой группировке почти только об этом и говорили. Ничего не делающие были непреклонны в своей решимости и пальцем не пошевелить. Молчащие твердо держались своего: они не дадут собой манипулировать. Ни те ни другие не решались созвать собрание, чтобы обсудить ухудшающуюся обстановку, поскольку тогда другая группировка получила бы преимущество – на собрание не прийти. Это был тупик.

45
{"b":"8103","o":1}