ЛитМир - Электронная Библиотека

– Мы разговариваем, ясно? Хватит везде лезть. Так на чем ты, Бернард, остановился?

Побледневшая Олив удалилась со своим подносом сэндвичей.

Слетали пробки с новых бутылок пива, откупоривался херес, сэндвичи поедались, убывали в размере торты. Рэвенскрейг еще долго оставался предметом разговоров, но когда все вопросы были уже заданы, а все ответы получены и обдуманы, почему-то никому из тех, кто там не побывал, так и не стало понятнее, что же это за Рэвенскрейг и кем он населен. Бывшие рэвенскрейгцы с таким же успехом могли бы описывать жизнь на других планетах. Их рассказы были так же туманны, как у тех, кто бывал на спиритических сеансах у Эвелин и Ины.

Но Рэвенскрейг уже ушел в прошлое. Этот необыкновенный эпизод в жизни семьи остался позади, как и война. И прелесть их шумного застолья была в том, что они как бы показывали – мы уцелели и в Рэвенскрейге, как уцелели во время страшных бомбежек Ковентри. Да, остались отметины, шрамы, но мы теперь сильнее и мудрее. И снова по праву пируем – пивом и сэндвичами с ветчиной.

Фрэнк играл с детьми Олив и двойняшками Юны, и всем было радостно, что малыши поладили между собой. Особенно довольна была, что они вернулись домой, Кэсси. Вот и Фрэнк снова в кругу семьи. Жить в Рэвенскрейге было интересно, порой даже дух захватывало, иногда, правда, было и страшновато и только изредка убийственно скучно. Временами она даже находила утешение в том, что ее соседи, люди, куда более безумные, чем она, вроде бы прекрасно идут себе по жизни. Тем не менее неприятность с Перегрином Фиком очень кстати положила конец этому приключению. Бернард, конечно, воздал профессору по заслугам, и тому пришлось потом прибегнуть к философии, чтобы объяснить студентам, откуда у него синяк.

Кэсси тогда была в ярости и сама чуть не сломала руки и даже пальцы ног о спину Фика, когда он на четвереньках выползал с территории коммуны, а теперь она вот улыбается. С улыбкой она подняла глаза и увидела, что ей в ответ смеется отец. Он сидел положив ногу на ногу на сушилке рядом с кухонной раковиной. Она на миг замерла и улыбнулась еще шире – давненько его не было. Кэсси обвела всех взглядом – не видит ли старика еще кто-нибудь. На Марту нельзя было не посмотреть, и та, хоть и разговаривала увлеченно с Иной, глянула на Кэсси – от ее взора ничто никогда не ускользало.

– Что такое? – спросила Марта. – Кэсси, в чем дело?

– Ничего, – ответила Кэсси.

Но Марту не так-то легко было сбить со следа. Она не собиралась отставать от Кэсси, как вдруг разразилась буря.

– Дай мне пальто! – завопила Аида, позвав пальцем Фрэнка. – Принеси мне мое пальто!

– Пусть сама возьмет, если ей нужно! – криком ответила Аиде Олив, уставившись на нее немигающим взглядом, но обращаясь к Фрэнку.

В комнате мгновенно воцарилось молчание, все повернулись к ссорящимся.

– Подай мне пальто! Я больше ни минуты не могу оставаться с этой тупицей надоедливой. Я ухожу!

– Фрэнк, стой! – надсадно вскрикнула Олив.

– Так, спокойно, – сказал Том.

– Спокойно? – выплюнула Аида. – Как можно оставаться спокойным, когда эта дурища психованная все время действует вам на нервы. Бока ей намять пора, вот что.

– Полегче, – вмешался Уильям. – Не трогай Олив. Сама ты, Аида, дура психованная.

– Дадут мне, наконец, пальто? Гордон, ты так и будешь сидеть и смотреть, как Уильям меня оскорбляет?

– И правда, Уильям, придержи-ка язык. – Гордон вдруг перестал заикаться и договорил фразу до конца.

– Это мне-то язык придержать? Ты слышал, как она Олив назвала? Ну, и что же ты мне сделаешь?

– Увидишь, – ответил Гордон

– Ну что вы как дети! – сказал Бернард.

– И что же я такое увижу? – Уильям перешел на крик. Кровь ударила ему в голову, глаза влажно заблестели. – Видели уже раз, как ты хоронился, когда люди во Франции воевали.

– Перестань, Уильям, – сказал Том.

– Прятался, прятался! В солдатики, блин, в ПВО играл – пересрался потому что! Ну, и что он сейчас сделает?

– Не прятался он, – попробовала вступиться Кэсси. – Я видела его ночью во время бомбежки.

Но ее никто не услышал – теперь кричали все. Марта постучала палкой по угольному ведру. Обычно при этом все утихомиривались, но сейчас шуму только прибавилось.

В суматохе Аида наконец надела пальто и вышла с Гордоном через черный ход, и никто не успел их остановить.

Помолчав, взрослые попытались понять, что произошло, а дети возились на полу с игрушками, делая вид, что не слушают. Эвелин утешала Олив, которая то и дело снова разражалась слезами, а Бернард и Том пробовали разговорить Уильяма, ушедшего в себя. Марта сидела в своем кресле и молчала. Такое на ее памяти бывало не раз – и когда дочери были еще маленькими, и потом. И в шесть лет, и в шестнадцать, и в шестьдесят люди бранятся все так же. Жаль только, что случилось это в такой день, но Марте вполне понятно было, почему они поссорились сейчас.

Кэсси не хотелось участвовать в начавшемся дознании, и она вышла в сад за домом выкурить сигарету. Из сада ей видны были три городских шпиля. Шпиль церкви Святого Михаила, на который она поднималась (или думала, что поднималась) в ночь бомбежек, был самым высоким. Она села на скамью, поставленную отцом много лет назад, и устремила взгляд на заросший сорняками сад. Вдруг откуда-то из коричневой земли, зеленой травы и далеких шпилей перед ней снова возник отец. Он ласково смотрел на нее, но на этот раз без улыбки. Печально покачал головой и исчез, и, хотя он уже много раз являлся ей, сейчас она вдруг расплакалась.

Вскоре из дома вышел Уильям и увидел в саду Кэсси.

– Подвинься чуть-чуть, – попросил он. Кэсси подвинулась. Поднося зажигалку к сигарете, он спросил:

– Кэсси, ты плачешь? Не надо. Все это так только. Я ведь не думаю того, что наговорил. Хочу извиниться.

– Я не об этом, – сказала Кэсси.

– А о чем же?

– О папе. Он был такой грустный. Он всегда такой печальный. И сейчас ему, наверное, грустно.

Уильям надул щеки и потянул пальцами брюки на коленях. Говоря с Кэсси, всегда нужно напрягать мозги.

– По-моему, дед не так уж и грустил, насколько я помню.

– Уильям, ты счастлив?

– Господи, Кэсси, чего это ты?

– Счастлив или нет?

– Нет. Правда, в последнее время я думаю про это. И прихожу к выводу – ну и что, что нет счастья? Я все больше думаю: а может быть, и не нужно в этой жизни все время быть счастливым.

– Что же тогда нужно?

Уильям едва заметно улыбнулся:

– До этого я еще не додумался. И в этом тоже ничего страшного, правда?

– Ну да. Уильям, что ты там такое говорил про Гордона? Во время войны. Это все не так. Я его видела в ту ночь, когда бомбили. Видела, чем он занимался.

Уильям потушил сигарету.

– Лишнего сказал. Хреново мне в последнее время. Извинюсь перед ним, как увижу. Ну что, пойдем в дом?

Кэсси поднялась и пошла за Уильямом, но перед дверью оглянулась – нет ли отца. Его и след простыл.

Эвелин и Ина собирались уходить. Олив расставляла посуду, Юна и Том одевали близнецов.

– Вот так вернулись домой, – сказала Марте Бити.

– Главное – вы снова с нами, – ответила Марта. – А потом, одни возвращаются, другие встречают – им ведь тоже себя показать надо.

28

Фрэнк и Кэсси остались у Марты. Бити и Бернард тоже пожили у нее пару месяцев, но перед Рождеством решили снять квартиру в переулке Пейнз-лейн, ближе к городу. Оба нашли преподавательскую работу в Союзе образования рабочих – считали, что должны отработать предоставленные им возможности. И хотя они не стали бы направлять своих воспитанников в Рэвенскрейг, оба верили в то, что пролетариату нужно образование. В конце концов, кто-то должен возглавить неизбежную революцию, которая последует за крахом капитализма.

Но в Ковентри до конца капитализма было еще далеко. Послевоенные фабрики перековывали мечи и копья не на орала и серпы, а на гражданские самолеты и «седаны» восьмой серии. Восстановление шло полным ходом, хотя и не всегда так, как задумал главный архитектор.

50
{"b":"8103","o":1}