ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Э-э, нет! — проворно возразила Флора. — Колеса и впрямь достаточно гремят!

Он рассмеялся.

— Ну, тогда компромисс: откроем окно только наполовину.

— Ой, это много!

— Я буду зажимать тебе рот!

— Нахал! Проказник!

Флора шаловливо легонько ткнула его кулачком в бок, и они принялись шутливо бороться.

Мало-помалу стеснение было забыто — она снова отдалась упоительным ощущениям их телесной близости.

Ночной воздух через приоткрытое окно врывался в тесное спальное отделение вагона, обдувая скомканные простыни и обнаженные, облитые потом тела влюбленных. Пахнущий свежескошенным клевером ветерок приятно холодил пару, распаленную неутолимой страстью.

Их первая ночь после долгой разлуки была безумной, восхитительной. Она была исполнена божественной неги и взаимной нежности.

Но были и вспышки дикого, необузданного вожделения, грубого и порой торопливого.

Словом, нежность и страсть, спокойствие и буйство сочетались в верной пропорции. Это была ночь идеальной любви.

Ближе к рассвету уставший Адам заснул внезапно, буквально на полуслове: еще мгновение назад он говорил что-то Флоре, которая встала, чтобы взбить подушки, — и вдруг тишина.

Она ласково склонилась над ним и услышала его ровное дыхание. Адам лежал ничком, лицом в подушку. Флора залюбовалась его профилем, таким четким на белой наволочке. Взглядом она медленно прошлась по голому телу: атлетическая спина, упругие ягодицы, мускулистые прямые раскинутые ноги.

— Ты мой, весь мой, — нежно прошептала девушка, не в силах справиться с этим эгоистичным чувством собственности. Но ведь и она принадлежит ему!

Флора склонилась еще ниже и нежно поцеловала любимого в щеку.

Он шевельнулся во сне, его рука поискала ее руку — и нашла.

Сплетая пальцы с его пальцами, Флора тихонько сказала:

— Я здесь, любимый. Спи спокойно.

Едва заметная улыбка тронула ее прекрасные губы, и она легонько пожала руку Адама. «Мой, весь мой!»

Последовали два дня ничем не омрачаемого покоя и блаженства.

Поезд катил на запад, а влюбленные в своем вагоне были как бы в отдельном замкнутом мирке, где царили мир и довольство. На станциях они не выходили размять ноги — задергивали занавески и даже не выглядывали наружу. Отчасти это делалось потому, что Адам не хотел «наследить»: он уповал на то, что из Саратоги удалось выехать незаметно, и опасался, что теперь их может случайно увидеть какой-нибудь приятель Неда Сторхэма и уведомить того телеграммой. К тому же не было уверенности, что за ними не следуют горящие жаждой мести дружки Фрэнка, хотя Адам надеялся, что младший Сторхэм был в Саратоге все же один.

Однако в Чикаго, во время пересадки на оживленном вокзале, пока они ждали, когда их вагон присоединят к другому поезду, Люси, глядевшая в щелочку между занавесками, увидела продавца лимонада и раскапризничалась:

— Папа, хочу лимонада! Быстрее, эта женщина сейчас пройдет мимо!

Адам вздохнул и покорился. Он раздвинул занавеску и позвал продавщицу с бутылью в корзинке со льдом.

— Ура! — закричала Люси. — Обожаю лимонад! Обожаю пузырики!

Адам весело улыбнулся, довольный тем, что может доставить радость дочери.

— Ух ты, да он еще и холодный! — сказала Люси, попробовав шипучий напиток.

Был жаркий августовский день. Адам не удержался и тоже выпил большой стакан ледяного лимонада. Флора отказалась — она предпочла стакан горячего чая, принесенного миссис Ричардс.

Ближе к закату они наконец выехали из Чикаго и ужинали, уже наслаждаясь деревенскими пейзажами за окном.

Вскоре после еды Люси вдруг вырвало.

Адам переполошился, хотя Флора пыталась его успокоить: очевидно, девочка просто съела что-нибудь не то и все быстро пройдет.

Однако у Люси вскоре обнаружился жар, а ее отец с давних пор знал, что от летней лихорадки ничего хорошего ждать нельзя: на его глазах и дети и взрослые сгорали в ее злом огне буквально за несколько часов.

Адам отнес Люси в постель, уложил малышку, укутал одеялами и сел рядом, бледный, испуганный. Держа маленькую ручку дочери в своей руке, он досадовал, что они все еще так далеко от дома, и молил духов смилостивиться над ними. Там, в Монтане, воздух чист и свеж, там сам воздух вылечил бы его любимое дитя. Однако на ранчо они, увы, попадут не раньше чем через шесть дней.

Люси слабым голоском попросила рассказать ей сказку. Флора взяла книгу и стала читать. Девочка лежала под одеялами неподвижно и смотрела на них безжизненным взглядом. Было страшно видеть ее в подобном состоянии. Ведь обычно она такая веселая и подвижная…

Облизывая пересохшие губы и тяжело дыша, Люси прошептала:

— Папочка, хочу пить.

Но, когда ей дали воды, девочку снова вырвало. И после этого ее рвало снова и снова. К ночи у нее появились круги под глазами, лицо истончилось, пульс ослабел. Под ворохом одеял она непрестанно ежилась от холода, а затем ее руки и ноги стали сводить судороги. Бедняжка уже почти не открывала глаз, ее кожа стала необычайно сухой — налицо были все признаки обезвоживания организма.

Адам не отходил от дочери, полуобезумев от того, что состояние малышки так стремительно ухудшается. Неподвижность Люси приводила его в панику. Но тормошить ее, чтобы убедиться в том, что она еще жива, он не решался.

— Надо остановить поезд, — бледный от страха, снова и снова повторял он. — Нам нужен доктор.

Но это было бессмысленно. Откуда взяться доктору на крохотных полустанках? Следовало дотерпеть до первого более-менее большого города.

— Я велю Генри сходить к машинисту и предупредить, что нам нужен доктор, — сказала Флора и выбежала вон.

Во время разговора с Генри она старалась держать себя в руках и не выказывать паники. В глубине души девушка опасалась, что это холера. Не будучи врачом, она не могла сказать наверняка, но симптомы указывали на самое худшее. Адаму этого говорить не стоило — он и без того едва жив от страха.

— Мы очень скоро найдем тебе доктора, — шептал Адам, склоняясь к Люси и нежно поглаживая ее сухой и до странности холодный лоб. — Папа здесь, доченька, я с тобой. Скоро придет доктор, он знает, что делать… все будет в порядке. А когда ты выздоровеешь, мы поедем домой…

Его голос дрожал и прерывался. У Адама было страшное сомнение, что дочь уже в беспамятстве, уже не слышит его.

Когда через несколько минут в дверном проеме возник Генри, переговоривший с машинистом, Адам спросил лаконично:

— Когда?

— Только через сорок миль. Но они телеграфируют заранее, и доктор будет ждать на вокзале. Придется потерпеть чуть больше тридцати минут.

Напрасно Флора пыталась скрыть от Генри правду. Наторелый в путешествиях по южным странам, он поставил диагноз безошибочно: холера. Поэтому с таким сочувствием смотрел на истерзанного тревогой отца.

Адам кивнул, и все его внимание опять переключилось на больную дочь. Он ни о чем другом не мог думать, кроме смертельной угрозы, нависшей над жизнью любимой Люси. Еще несколько часов назад девочка веселилась и бегала — и вот лежит почти без сознания и трудно дышит пересохшим ртом, уже наполовину в лапах смерти. Адам снова принялся молиться духам, ибо ничего больше предпринять нельзя было. Оставалось только уповать на милосердие судьбы и высших сил.

— Мне нужна твоя помощь, о великий Аа-бадт-Дадт-деа, — с жаром шептал он. — Только ты способен спасти мою дочурку. Она мое солнце и мое счастье, сладкое упование всей моей жизни. Молю тебя, услышь этой ночью твоего верного слугу и помоги мне. Она такая маленькая, нельзя отнимать жизнь у того, кто прожил так мало…

Пока он молился, в памяти вставали картины прошлого.

Вспоминалась невероятная пьянящая радость того дня, когда он впервые держал на руках свою совсем крошечную дочь. Это было уже через несколько минут после родов. Ребенка принесла мисс Маклеод. Добрая Туча сказала ему, счастливо улыбаясь во весь рот:

— Теперь она ваша, господин граф. Мы с вами позаботимся о том, чтобы малышка была счастлива.

74
{"b":"8142","o":1}