Содержание  
A
A
1
2
3
...
70
71
72
...
100

— Что это, милая?

— Кровь, — отозвалась Лея, переведя дыхание. — Я вылила полбутылочки на производящее место, пока ты спал, а теперь закончила ритуал. Теперь все хорошо.

«Да уж», — подумалось Володе. А вслух он спросил:

— Киска, ты уж прости, но что ты имела в виду под производящим местом?

Лея покраснела и, поджав губы, молча указала на землю возле ствола кулямбы.

«И то хлеб», — с некоторым облегчением подумалось Владимиру, у которого уже был готов следующий вопрос:

— И чья же это кровь?

— Как чья? — удивилась даже Лея. — Здесь смешана кровь пленных, заколотых в День осеннего снегопада, когда сверху падают тысячи тонн воды. В прошлом году было принесено в жертву сто восемь человек, как обычно. Мне, как аристократке и офицеру, полагается целая бутылочка. Люди попроще используют десятикратно разбавленную кровь, крестьяне же довольствуются кровью еще большего разведения.

Владимир потерянно поднялся и пошел домой. Лея поняла, что он отчего-то расстроен, но сперва даже не сообразила, что это оттого, что он христианин и ему неприятно то, что она сейчас проделала. Девушка внутренне поджалась — ей вовсе не хотелось обижать Володю и пошла следом за ним. Владимир сидел на стуле и вычитывал утренние молитвы по своему молитвослову. Лея села рядом и примирительно сказала:

— Володенька, милый, ну что мне оставалось делать? Пойми, не я же убивала тех пленных. Они и так были приговорены к смерти, так что в этом не было ничего страшного. Ну, так делали и мои родители, и деды, и прадеды — тысячи лет. Скажи спасибо, что нам теперь и не приходится собственноручно закалывать рабов над ростком кулямбы или привязывать их так, чтобы она прорастала сквозь них снизу вверх и тело потом выезжало к небу на ее верхушке. Ведь раньше было и такое.

— Спасибо, — резко ответил Володя и отвернулся.

— Милый, ну ведь это всего лишь ритуал, — растерянно твердила Лея. — Условность, традиция, как хочешь назови.

— Как хочешь? — резко отозвался Володя. — Это человеческое жертвоприношение, вот что это такое. Пойди хоть руки помой.

— Нет, это нельзя, — торопливо объясняла Лея. — Да они совсем чистые, взгляни… После заката я помою руки, а сейчас никак нельзя. Это тоже традиция такая.

Володя обернулся и взглянул на Лею так, словно видел ее впервые. Да, а ведь его жена была язычницей — впервые столь отчетливо, как приговор, подумалось ему. Настоящей, истинной язычницей. А другая истина заключалась в том, что он эту язычницу любил. А третья — что ведь она правда была ни в чем не виновата. Какой же ей быть, если и родители, и прародители ее были еще более отстойными язычниками, чем она сама. Что теперь, на костре ее сжечь за это? И весь Анданор — от маленьких девочек до беззубых старух, от деревенских мальчонок до Императора, — склонившись сейчас над ростками ни в чем не повинной кулямбы, слепо повторял, не хуже обезьян, страшный обычай древности… Володе вдруг до слез сделалось жаль этих несчастных, обрекавших своими слепыми, бестолковыми поступками свои души на проклятие. Ведь среди них были — он это сейчас точно знал — неплохие и наверняка даже очень хорошие люди. На глаза Владимира внезапно набежала горячая слеза — ему вдруг захотелось помочь всем этим людям, лишающим себя вечной жизни из-за такого вот, им самим не нужного ритуала.

«Господи! — непроизвольно в сердцах подумалось Владимиру. — Сделай так, чтобы все эти несчастные получили хоть когда-нибудь надежду на спасение…»

Лея, растерянно кусая губы, смотрела Володе в лицо, не зная, что еще ему сказать. Ей было так больно — ведь она не сделала ровным счетом ничего дурного, а ее возлюбленный теперь гнушался ею, словно она совершила какое-то преступление. А Володя, на сердце которого отчего-то стало легче и от оброненной слезинки, и от неожиданной для него самого просьбы к Господу, чувствовал сейчас какую-то глубинную убежденность, что когда-нибудь, пусть через сто лет, пусть через тысячу, — и этих обездоленных людей коснется свет истинной веры, ну чем они хуже жителей Земли… А еще Володя вспомнил слова, которые читал в Новом Завете, кажется, у апостола Павла, что жена-язычница может спастись мужем христианином. С любовью заглянул он в глаза своей нежной, несчастной, обманутой Лее, отлично понимая, что сейчас он не сможет даже попытаться убедить ее в недопустимости подобных церемоний, как он мог требовать от нее, чтобы она ради него отреклась от тысячелетиями оттачивавшееся веры отцов. Он молча обнял Лею и нежно поцеловал ее в лоб — он понимал, что если сейчас отгородится от нее, то этим лишь ожесточит ее сердце.

Губы Леи так и заискрились в ответ радостной улыбкой. Она осознала лишь, что Володя понял наконец, что сама она ни в чем не виновата. Владимир, будто ничего не случилось, поднялся со своего сиденья и вышел во двор. За прошедшие четверть часа росток вымахал ему по пояс и, следуя за восходящим солнцем, стоял уже куда как более вертикально.

Глава 29

ЛЕТО

— Хочешь, пойдем погуляем? — спросила Лея.

— Давай, — ответил Володя, заметив, что у окрестных домов также из почвы лезли гибкие сильные стебли. Во дворе у каждого из четырех обозримых жилищ он увидел анданорцев, прямо как на подмосковных дачах в первое теплое майское воскресенье…

Лея, проследив за его взглядом, сказала:

— Многие из них приехали за сотни километров, чтобы присмотреть за ростом своей кулямбы и охранять ее в первые минуты.

— От кого? — поинтересовался Володя.

— Ну, мало ли… — задумалась Лея. — Скримлик может сжевать зеленый побег — тогда дерево в этом году не вырастет, а из-за этого может заболеть и погибнуть корень. У нас все знают легенду про двух братьев-крестьян, у которых жены принялись рожать в этот день. Один остался возле жены, а другой — около ростка кулямбы. Тот, который принимал роды, недоглядел, что росток сжевали скримлики. И у него родился красивый, сильный сын. Тот, что остался у ростка, потерял ребенка, который умер родами. Но в следущем году жена родила ему нового сына, а его брат долгой холодной зимой остался без плодов и сперва съел своего новорожденного, потом — старшую дочь, потом — жену, а потом сам умер от голода.

— А говоришь, у вас нет сказок, — с печальной улыбкой сказал Владимир, глядя, как от стебля кулямбы отделился на верхушке первый нежный, крохотный листочек.

Кулямба была такой живой, что больше напоминала зеленую змею, медленно выползавшую из норы, или щупальце осьминога. Глазом можно было не только констатировать, что изменение уже произошло, но наблюдать сам момент движения, словно перед Владимиром стереовидение показывало ускоренный в сотни раз, отснятый на пленку процесс роста обычного дерева.

— А у нас всякая легенда — не сказка, а быль, — грустно как-то ответила Лея, обняв Владимира за талию.

— Да уж, хорош братец, — сказал Володя.

— Наверно, он просто не сообразил, что если он любит свою жену, то должен быть не около нее, но возле кулямбы.

— Да нет, я не про него, — возразил Володя. — Я про его братца. Что он, не мог помочь своему родному брату продержаться зимой и спокойно смотрел, как тот мучается, ест детей, жену, а затем умирает от голода?

В этот миг листочек развернулся в полный разворот, выставив свою пушистую круглую ладошку навстречу такому по-земному теплому сейчас солнышку. На улице было вовсе не холодно — возможно, градусов 10 выше нуля.

— Об этом я как-то не подумала, — отозвалась Лея, — когда мне мама расказывала эту историю, я была совсем еще маленькой, а мама осуждала другого брата.

Лея, сказав, что сейчас для прогулки Володя должен одеться намного легче, чтобы не вызывать подозрений, отвела мужа домой и выдала ему штаны чуть ниже колена и просторную рубашку с коротким рукавом. И особенно настояла, чтобы он не поддевал под нее футболку или майку, чтоб его не приняли за силлурианца. Впрочем, Владимир, выходя с Леей со двора, не испытывал особого холода — лучи солнца были почти жаркими, воздух — сухим, ветра же не было вообще. Молодые люди сперва путешествовали пешком — снеголеты не зря носили свое название, они могли летать именно над снегом, и 11 месяцев из 12 (а на Анданоре год также делили на 12 частей) это всех устраивало.

71
{"b":"835","o":1}