ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

К неосвещенным улицам лип густой туман. Я вел под уздцы Бижу, a на шаг впереди меня шла в одиночестве Марта.

-- Флоран, придется тебе тоже прятаться. Ведь тот, второй грязнорылый, видал в таверне, что ты с ним говорил...

Жюль и Пассалас успели пробежатьбумагишпика. Наконец-то они установили его личность и немало этим гордились. Жюрель в действительности оказался Фассереном, одним из самых опасных агентов-осведомителей императорской полиции. Специальность y него была тонкая: втираться в ряды революционеров, подстрекать их, подбивать на заговоры, a потом выдавать заговорщиков. Вместе со своим коллегой, агентом Перрену, они затеяли знаменитую заваруху, приведшую 7 февраля прошлого года к делу о газете "Maрсельеза", по которому был aрестован Рошфор, и "делу бомбометателей", в которое был замешан Флуранс*.

-- Улица Оберкан, площадь Шато-д'O,-- объявляла Марта.

Мы продвигались в липкой мгле. Стdяла та ни на что не похожая ночь, когда вроде бы можно физически ee ощупать, одна из тех ночей, когда прохожие казались призраками, a наш кортеж -- кошмаром.

-- По-твоему, обязательно надо было? -- вполголоса спросил я Марту.

-- Это же вредное насекомое, Флоран, не более того...

-- Ho раз так или иначе убежище было известно...

-- A Возмездие -- что с ним прикажешь делать? -- произнесла она, и голос ee прозвучал, как призывный зов рожка, и дошел, словно сигнал, до тех, кто шагал позади.

Ух, какой же y нее был голос, когда она заговаривала о Возмездии! Не говорила, a пела.

Уже близился рассвет, когда наша смуглянка велела нам остановиться, густой зимний туман продлевал ночной мрак. Мы вздрогнули, услышав где-то рядом вой си

рены парохода. Значит, мы очутились на набережной, где-то между Новым Мостом и мостом Сен-Мишель.

-- Флоран! Есть y тебя чем писать?

Я вытащил свою неизменную тетрадь, карандаш.

-- Напиши: "Возвращается отправителю*.-- Потом подумала с минутку и добавила:-- Припиши еще: "Имеющий уши да слышитl"

Она сама вырвала листок из моей тетради, a затем вытащила наугад из прически шпильку.

Остальные наши спутники, забравшись на повозку, стаскивали, чертыхаясь, тюфяки. Раздался мягкий удар.

-- Гони, кучерок! -- крикнул мне Жюль.

Я погнал Бижу галопом.

Позади нас две расплывчатые тени -- парочка полицейских -- отделились от подъезда полицейской префектуры, где стояли на часах, и неторопливо направились к тому месту, которое мы покинули в такой спешке.

Неужели это застарелый дух, поднявшийся от продавленных старых тюфяков, вызвал в моей памяти родимый дом? Тут только я узнал его, такой надежный запах пота, пыли, мокрой шерсти, запах труда, который приносил с поля отец; и запах этот примешивался тогда к aромаty похлебки.

На рассвете.

Последняя нить, но она еще крепко привязывала меня к тупику. Теперь и она порвалась.

Повозка нагружена так же, почти так же, как была нагружена в тот понедельник 15 августа 1870 года. Мама топчется между Бижу и пушкой "Братство", Предок пошел проститься с теткой. Через несколько мйнут рассветет, и мы сможем выбраться на Гран-Рю, проехать через весь Бельвиль и, распрощавшись с Парижем, двинуть на Рони. Роменвильскую заставу минуем без затруднений -- там несут караул стрелки 9-й роты, a пруссакам на нас наплевать.

Госпожа Билатр визжит как зарезанная: y колонки, видите ли, грязь развели. Она опять ходит гордо, как индюк: господин Валькло известил ee, что возвращается сегодня к вечеру. Завтра Франция голосует*.

Вчерa вечером я пошел в новое убежище Гюстава Флуранса, хотел вручить ему бумаги, которые еще оставались y меня, и потом, само собой, попрощаться.

Флурансl лежал в постели не один, a с Мартой. Ни тот, ни другая даже не смутились. Воображаю, какая y меня была физиономия... Марта широко открыла огромные черные глазищи и развела обнаженными руками, как бы говоря: "Hy, чего ты еще! Ведь это же Флуранс!"

Я бросил листки на постель и ушел, даже не закрыв за собой дверей.

Потом кинулся бежать.

Прощай, Париж!

Рони-cy-Bya.

Воскресенье, 12 февраля 1871 года.

Дома нас ждал отец -- он все такой же, разве что похудел. Он уже взялся восстанавливать ферму, благо ущерб не особенно велик. Главным образом пострадали участки, непосредственно примыкающие к Авронскому плато и форту Рони. Так, от фермы Мартино буквально не осталось камня на камне; мы приютили y себя самого огородника, его жену и двух взрослых его сыновей. Пришлось нам немножко потесниться, но ремонт и полевые работы идут быстро; и нам удалось убедить семейство Мартино нынешний год сообща обрабатывать землю.

По-прежнему наш край занят пруссаками. Ho их почти не видно. Стараемся вообще о них забыть. После заключения перемирия они продвинулись вперед, чтобы занять позиции, оставленные нашими войсками. Рони, таким образом, уже давно не передовая линия, скажем больше: не граница. ЭКители Рони мало-помалу стягиваются к родным пенатам -- вернее, к тому, что от них осталось. Возьмем хотя бы Мюзеле. Дом их не разрушен, ко y самого хозяина сердце больше к работе не лежит. Мартен, который проводит y нас все вечерa, намекнул мне, что отец никак не может стряхнуть с себя лени и отделаться от привычки пьянствовать, приобретенной в Менильмонтане.

Работаем по шестнадцать часов в сутки. Пока не стемнеет -- на поле или на крыше, a вечерами при свече чиним инструмент и мебель.

Рони, 15 февраля.

Только что вернулись из Mo, ездили на ярмарку. Сельскохозяйственный инвентарь редкость, за семена заламывают неслыханные цены, запасных частей вообще не существует. Да, жители Mo не слишком-то любезны. Об осаде они ничего толком не знают и уверены, что хоть она и длилась долго, но было вовсе не так уж тяжко.

-- Парижане получили по заслугам. Это же Вавилон, это же ад, проклятый богом городl Пруссаки -- враги, кто спорит! Ho мы-то теперь хорошо знаем всех этих саксонцев, баварцев -- словом, всех немцев: почти полгода под их властью живем. Иной раз они крутеньки, зато хоть солдаты, a не людоеды, не анархисты!

Такого мнения -- откуда оно только? -- придерживается, в частности, торговец зерном, наотрез отказавший нам в кредите. A ведь вряд ли один из десятка местных жителей бывал в Париже, хотя до столицы отсюда всего сорок пять километров.

Бонапартистов среди них мало и еще меныне республиканцев. Все они монархисты, орлеанисты* или сторонники графа де Шамборa *. На Империю они злятся, зачем, мол, развязала войну, a на Республику -- зачем, мол, ee продолжала да еще проиграла.

"Единственное, чего мы хотим,-- это мира! Тот, кто нам даст мир, тот нам и хорош будет!" -- то и дело слышишь на ярмарке скота, где старики со вздохом вспоминают "добрые старые времена" Луи-Филшша. И поносят "красных", замахнувшихся на их добро и на самого господа бога.

Рони, 19 февраля.

Ассамблея в Бордо*: 400 монархистов против 150 республиканцев, и то среди них многие еще под вопроеом. Должно быть, Бельвиль мечет гроrаы и молнии.

Предок кружит по комнатам, с грохотом закрывает двери, словно совсем зазяб.

-- Вот господин Тьер и стал во главе нашей Республики,-- цедит он сквозь зубы.-- Мы теперь во власти этого цепкого старикашки, бывшего министром при Июльской монархии, главы партии Порядка при Второй республике; именно он, эта амфибия, открыл Наполеону III путь в Тюильри; он в конечном счете подготовил наш разгром

в Седане! Это он-то республиканец? Чистейший продукт буржуазии, лучший ee алмаз! Это фея Карабоссa, сторожащая колыбель нашей Республики, уже калечной от рождения; еще бы, двадцать семь ee департаментов --треть страны! -- заняты полумиллионом пруссаков. Выложить в три года пять миллиардов*, a где их взять, я тебя спрашиваю... Тысячи рабочих обречены на безработицу, нищету, банки закрыты, торговле и промышленности не хватает рабочих рук: я имею в виду погибших, военнопленных в Германии, интернированных в Швейцарии, словом, сотни тысяч!

68
{"b":"83787","o":1}