ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

"Последующие мои встречи с Горьким, - писал Мороз, - относятся к 1934 и 1935 годам, когда Горький большую часть времени проводил в Крыму на даче ЦИКа СССР, в двадцати километрах от Севастополя. Первая встреча с Горьким после пятилетнего перерыва произвела на меня гнетущее впечатление. Поразил меня внешний вид Горького. Когда-то высокий и худой, он превратился в совершенно сгорбленного, усталого человека, как ни старался он держать себя бодро. Горький внимательно слушал меня и, видя мое волнение и слезы, проступившие на моих глазах, успокаивающе сказал: "Вы очень болезненно и близко все принимаете к сердцу. Относитесь ко всему с некоторым холодком и поберегите ваши нервы и здоровье.

Они вам еще пригодятся в жизни. Я вас, да и не только вас, а всех, тяжело переживающих события, понимаю. Трудно и очень даже бывает тяжело на душе, но вы в таких случаях должны прежде всего помнить, что остановить колесо, делающее историю России, внутренними силами невозможно. Слишком уж далеко зашли. Слишком велики силы, подпирающие и охраняющие реакцию штыком. В этом я уже убедился и особенно после посещения Соловецких островов".

Это упоминание Горьким о его посещении концлагеря на Соловецких островах и высказанное им ясное понимание действительного положения в стране, дало Морозу решимость задать ему два вопроса: "Я, Алексей Максимович, - сказал Мороз, часто задавал себе вопрос и сейчас задаю его вам, зачем вы приехали в Союз, после посещения 29-го года?" И второй вопрос: "Как вы могли допустить появление в таком виде в печати вашей статьи о Соловецких островах?"

"Видите ли, - начал Горький, - вы не первый задаете мне эти вопросы. Но я был поставлен в такие условия, при которых я не мог не приехать. К этому необходимо добавить, что статьи Сталина "Головокружение от успехов" и "Ответ товарищам колхозникам", опубликованные в печати, явились результатом моих настояний о добровольности коллективизации. Это мне дало повод более оптимистически рассматривать значение моего приезда в Союз, хотя, повторяю, что не приехать я все равно не мог. Что же касается статьи с моими впечатлениями о Соловецких островах, опубликованной в печати, то там карандаш редактора не коснулся только моей подписи - все остальное совершенно противоположно тому, что я написал, и неузнаваемо".

Все последующие беседы с Горьким носили тот же характер огорчений. И ни разу Горький, кроме как по вопросу о народном просвещении, не сказал ни одного слова, одобряющего внутреннюю или внешнюю политику советской власти.

Даже в вопросах индустриализации, отзываясь с восхищением о растущих гигантах индустрии, Горький говорил: "Но сделать все это можно было бы со значительно меньшим напряжением сил".

Летом 1935 года Горький, ссылаясь на состояние своего здоровья, просил отпустить его в Италию. Сталин ответил отказом, но утешал его тем, что климат в Крыму не хуже, чем в Италии.

Известный французский литератор, русский по происхождению, Виктор Сэрж, который пробыл в России до 1936 года, в своем дневнике, напечатанном в 1949 году в парижском журнале "Ле Тан Модерн", рассказывал о своих последних встречах с Горьким:

"Я однажды встретил его на улице, - пишет Сэрж, - и был потрясен его видом. Он был неузнаваем - это был скелет. Он писал официальные статьи, в самом деле отвратительные, оправдывая процессы большевиков. Но в интимной обстановке ворчал. С горечью и презрением говорил о настоящем, вступал или почти вступал в конфликты со Сталиным". Сэрж также рассказывал, что по ночам Горький плакал.

В последние годы жизни Горький стал для советского правительства опасной обузой. Ему запрещено было выезжать из Москвы, Горок и Крыма, когда он ездил на юг. Об этом рассказывает Илья Шкапа в своей книге - "Семь лет с Горьким. Воспоминания" (Советский писатель. Москва 1964 стр. 311-312). "Устал я очень" говорил он несколько раз, - "хотел бы побывать в деревне и даже пожить как в былые времена"... Не удается... Словно забором окружили - не перешагнуть!..."

Вдруг я услышал:

"Окружен... Обложили... ни взад, ни вперед!... Непривычно сие!"

Мне показалось, пишет Шкапа, что я ослышался, необычен был голос Горького и смысл его слов. Глаза тоже были другие, не те, которые я хорошо помнил. Сейчас в них проступали надлом и горечь. В ушах звучало! "Непривычно сие"...

В юбилейной заметке "Литературная газета" от 29-го марта 1958 года назвала Горького "основоположником советской литературы". А еще гораздо раньше Горький был объявлен "основоположником пролетарской литературы и отцом социалистического реализма". И то и другое неверно. За все свое пребывание в Советском Союзе Горький не написал ни одной повести, даже ни одного рассказа, в котором он описывал бы окружавшую его советскую действительность. В 1930 году он писал В. Вересаеву:

"Романа из современной жизни я не пишу, а затеял роман от 80-х годов до 1918 г. Кажется, это будет нечто подобное хронике, а не роман. Очень хочется мне научиться писать хорошо. Огорчаюсь. Написал большую повесть, взяв три поколения семьи фабриканта. Не знаю, что вышло. Вообще я не в себе как-то. Горький мне надоел, требования мои к нему растут, а он, видимо, бессилен удовлетворить их. Должно быть, уже поздно. Пятьдесят шесть лет."

Описывал он в своих повестях только жизнь в дореволюционной России и в последующие годы.

Горький, хотя и говорил и писал о социалистическом реализме, но придавал ему совершенно не тот смысл, который ему придали потом казенные критики. Известно, что Горькому не нравились произведения Фадеева, Гладкова, Панферова и других признанных столпов "социалистического реализма". Хвалил он, наоборот, произведения таких писателей, как Тынянов, "Серапионовы братья", Олеша, Федин и другие, которых никоим образом нельзя назвать образцами "социалистического реализма". А о советских поэтах он в 1934 году писал Ольге Бергольц:

"Современных поэтов я плохо понимаю, мне кажется, что стихи у них холодно шумят и вызывает этот шумок - как будто- чужой поэтам ветер. Читаешь и думается: через силу написано, от ума".

Как на образец "социалистического реализма", казенные критики обыкновенно указывают на повесть Горького "Мать", написанную им в 1906 году. Но сам Горький в 1933 году заявил своему старому другу и биографу В. А. Десницкому, что "Мать" - "длинно, скучно и небрежно написана". А в письме к Федору Гладкову он писал: "Мать" - книга, действительно только плохая, написана в состоянии запальчивости и раздражения".

В 1936 году Горький умер. В предисловии к третьему тому книги "Горький. Материалы и исследования", вышедшей в Москве в 1941 году под редакцией В. А. Десницкого, говорится, что "Горький был чудовищно умерщвлен бандой фашистских предателей и шпионов". На процессе Бухарина, Рыкова, Ягоды и др. в 1938 г. в Москве, кремлевские врачи Левин и Плетнев показали, что они умертвили Горького по приказу Ягоды. Но, как известно, Ягода был только исполнителем воли Сталина. Горького убил Сталин, потому что знал, что Горький внутренне не примирился с его диктатурой и рвется за границу.

В своей вышедшей по-английски книге "Тайная история сталинских преступлений", Александр Орлов, бывший помощник верховного прокурора Советского Союза, заместитель начальника Экономического Управления ГПУ, начальник экономического сектора Иностранного Отдела НКВД, а во время гражданской войны в Испании - особоуполномоченный Политбюро по организации контрразведки при республиканском правительстве, рассказывает о том, что Сталин до последних дней жизни Горького надеялся, что Горький напишет о нем книгу, как в свое время написал о Ленине. Когда надежд на это оставалось все меньше, он стал надеяться хотя бы на статью Горького о нем. Горький, если и обещал это сделать, то все оттягивал. Ягода, сообщает Орлов, прямо требовал у Горького написания книги, очерка или статьи о Сталине, но ничего не добился. Когда Сталин и Ягода увидели, что надежд на это нет, то круто переменили свое отношение к писателю. В своей книге Орлов пишет:

75
{"b":"84057","o":1}