1
2
3
...
49
50
51
...
67

— Советую не шутить.

Папаша отпрянул от буфета. Голос Пита был совершенно ясным, казалось, он и не думал спать.

— Потом советую запомнить, — продолжал он. — Я с тебя глаз не спущу. Кроме того, все, что я тебе говорил, известно… Ну, скажем так, третьему лицу. И если что случится, то тебе несдобровать, Папаша. Мы люди деловые, пора бы понять.

Папаша, уже давно овладевший собой, лениво ответил:

— Да ты что подумал? Я, почтеннейший, просто решил на кровать перебраться.

— Это пожалуйста, — иронически произнес Пит. — Косточки береги, пригодятся.

Оба умолкли, и Папаша, улегшись на кровать, долго гадал, заснул или нет его гость. Наконец, так ничего и не решив, он уснул сам.

Утром состоялось совещание.

— Как зовут, говоришь, этого инвалида, пенсионера и даже орденоносца? — спросил Пит.

— Купцевич. Яков Федорович Купцевич, — морщась от головной боли, ответил старик. — Его вон дружок, — он кивнул в сторону взъерошенного, невыспавшегося Ложкина.

— Мой, — усмехнулся тог, сладко потягиваясь. — Куплю и продам вместе с его пенсией и дачей. О господи!

— А зацепить его за что? — снова спросил Пит.

— Зацепить? — ядовито переспросил старик. — Да его не то что зацепить, а все потроха можно вывернуть к чертовой матери. На, считай.

Он стал перечислять, загибая тонкие, сухие пальцы. Когда их не хватило, он спросил:

— Будет с тебя?

— Пожалуй, — задумчиво ответил Пит.

— Тут, однако, вот какой казус получается, уважаемые, — с сомнением в голосе заговорил старик. — Эту малинку я, признаться, заморозил. С пацаном одним там встречался. А он, кажись, завязал, чтоб его… Носа не кажет, денег не просит, к телефону тоже не подходит. Докопаться, я думаю, до него не могли: он ни на одном деле не был, чист. Стучаться в уголовку тоже не станет. Но все же…

Пит молча слушал и, казалось, колебался.

— Сделаем так, — наконец объявил он. — Вы с Софроном все-таки пойдете туда, но только завтра. А сегодня надо эту квартиру обнюхать со всех сторон, подослать кого-то. Если все в порядке, завтра пойдете вы.

— Ну, раз так, то пошлю туда Митьку Плотину, — неохотно ответил старик. — Парень ловкий, все разнюхает.

На том и порешили.

Потом старик ушел, а Ложкин и его загадочный «хозяин» снова улеглись спать.

Проснулись они только к вечеру. Папаша уже был дома. Он передал слова Митьки Плотины: «Все чисто, мусора нет. Яшка ждет гостей завтра в три. Маячок горит. Требуется пощупать соседа».

— Что ж, пощупаем, — многозначительно ухмыльнулся Ложкин.

На следующий день Пит дал им последние инструкции.

Папаша молча выслушал его натянул старенькую, на вылезшем меху шубу и взялся рукой за дверь.

В это время в высоком кирпичном доме близ Белорусского вокзала закончились последние приготовления к засаде.

Гаранин неподвижно сидел за столом, не спуская глаз с окна. Из угла в угол нетерпеливо шагал Воронцов, засунув руки в карманы. Все молчали.

Сергей стоял у двери своей комнаты и напряженно прислушивался. Знакомое чувство предстоящей схватки овладело им, дрожал каждый нерв, и в голове вихрем проносились мысли: «Зверь идет в западню… Самый опасный… Только бы не упустить…» Сергей с волнением ждал условного сигнала. Маленькая стрелка часов приближалась к трем.

Папаша замешкался у двери, потом опустил руку и повернулся к незнакомцу.

— Пожалуй, не стоит мне туда идти, уважаемый, — тихо произнес он. — Нутром чую.

— Да ты это что… — угрожающе начал было Пит, но, встретившись взглядом с холодными немигающими глазами Папаши, вдруг понял: «А ведь прав, — и тут же решил: — Им рисковать нельзя».

Оба, не сговариваясь, посмотрели на Ложкина.

— Пойдешь ты, — сухо сказал ему Папаша.

— Пожалуйста, не испугался. Мы не из таких, — с вызовом ответил Ложкин.

Пит кивнул головой.

— Пойдешь. И чтобы все было чисто. Ну, а если заметут…

— Кого? Меня? — злобно ощерился Ложкин. — Ну, нет. Живым больше не дамся. У нас свой планчик есть, — и, застегивая пальто, самоуверенно добавил: — О рабе божьем Софроне поминки справлять не придется. Аминь.

— Нет, еще не аминь, — покачал головой Пит, — сюда ты больше не вернешься. Здесь буду я. Но завтра где-нибудь надо свидеться. Где бы, Папаша, а? — повернулся он к старику. — Может быть, в вашем кафе?

— Зачем в кафе? — живо откликнулся тот. — Свидитесь вы, уважаемые, в цирке. Вот что я вам предложу. Хе-хе! И зверушек заодно поглядим. Забавные такие зверушки. Вот я сейчас.

Он шаркающей походкой приблизился к буфету и выдвинул какой-то ящичек.

— Вот тебе, Софрон, билетик. На завтра. День воскресный, народу у нас в цирке будет тьма. Весьма удобно.

Ложкин ухмыльнулся и взял билет.

— Ох, и дока же ты, старый хрен! — снисходительно сказал он. — Хитрости в тебе на сто человек припасено, ей-богу. Вот только дрейфить стал.

Папаша и Пит переглянулись.

— Вот теперь, Софрон, будет аминь, — сказал Пит. — Отправляйся.

Когда Ложкин ушел, он выразительно посмотрел на старика и сказал:

— Ну что ж, Папаша. Пройдемся и мы. Разыскать мне надо в Москве матушку мою, если, не дай бог, жива она еще.

— Это как же понять?

— А так, что не всякая матушка нужна бывает, — многозначительно ответил Пит. — Иной раз, Папаша, лучше и не иметь таких свидетелей. Ну, а если уж жива, то придется разыскать и кое-какие справочки о себе самом навести.

— Что ж, можно, почтеннейший, — согласился старик. — Ох, чуть не забыл! — вдруг воскликнул он. — Переложить надо, непременно переложить.

Старик засеменил к буфету и, выдвинув один из ящиков, достал оттуда небольшую коробочку.

— А ну взгляни, почтеннейший, какую я красоту раздобыл, — благоговейно произнес он.

На черном бархате лежал золотой медальон старинной, очень тонкой работы.

— Сто лет ему, — тем же тоном продолжал он, любуясь медальоном. — Графине Уваровой принадлежал. Работа знаменитого месье Дюваля.

Пит бросил на медальон равнодушный взгляд и спросил:

— На кой тебе сдалось это барахло? Денег девать некуда?

— Да ему цены нет, почтеннейший! Ведь это же сам Дюваль!

— Ну ладно. Шут с ним, с твоим Дювалем. Прячь скорей, и пошли, — раздраженно сказал Пит и направился к двери.

…Между тем Ложкин, подняв воротник и время от времени незаметно оглядываясь по сторонам, уже быстро шагал по улице. У него действительно был свой план предстоящего визита.

Маленькая стрелка часов приблизилась к трем.

Костя Гаранин сидел за столом посреди комнаты и не спускал глаз с окна. Отсюда ему хорошо был виден подъезд дома на другой стороне переулка, где скрылся Забелин. Купцевич застыл в своем углу, опасливо косясь на лежавшую перед ним Флейту. Тут же сидел Твердохлебов, настороженный, внимательный. Обычное добродушие сошло с его полного лица, маленькие глазки смотрели холодно и зорко, правая рука лежала в кармане. Воронцов разгуливал по комнате пружинящей, легкой походкой, заложив руки за спину. Он меньше других умел скрывать охватившее его возбуждение.

Все молчали.

Часы показывали уже начало четвертого, но Забелин не подавал условного сигнала. Половина четвертого… четыре…

Костя скосил глаза на Воронцова. «Нервничает», — с неудовольствием подумал он. В этот момент Костя увидел сигнал, который подавал ему Забелин, и на секунду опешил. Этот сигнал означал, что идут трое. Трое, а не один! А их здесь сейчас…

Костя встал и, ничем не выдав своего беспокойства, направился к двери, дав знак Воронцову следовать за ним. За их спиной угрожающе зарычала Флейта: как видно, Купцевич сделал какое-то движение.

— Идут трое, — еле сдерживая волнение, сообщил Воронцову Костя, когда они вышли в переднюю и плотно прикрыли за собой дверь. — Ничего не поделаешь, будем брать всех троих. Вызывай Сергея. Купцевич его видеть не будет, а те решат, что он тоже приехал с нами. Иди.

— Вызвать-то могу, — недовольно ответил Воронцов. — Да толку от этого…

Но Сергей уже сам приоткрыл дверь комнаты и выжидающе посмотрел на товарищей. Костя молча указал ему на место за вешалкой. Воронцов стал за шкаф, а Костя подошел к двери: когда она раскроется, то в первый момент загородит его от глаз входящих людей.

50
{"b":"853","o":1}