ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Назовите и мелочи.

— Булавки, иголки, зубную щетку, да?

— Да, и их.

— Вы что, издеваетесь надо мной? — возмутился Починский. — Меня обокрали, кто-то совершил преступление, а вы…

Цветков, хмуро глядя ему в глаза, отчеканил:

— Сбавьте тон. Мы сейчас перейдем к вашему собственному преступлению.

— Что?! Что вы сказали?!.

— Что слышите. Где портсигар из музея?

— Какой портсигар?! Я не знаю никакого портсигара! — полные щеки его залились краской, глаза забегали по сторонам. Он кричал все громче, все озлобленнее. — Это что за приемы?! Я буду жаловаться! У нас на просмотре ваш министр был! Я ему немедленно позвоню, вот увидите! Я в ЦК партии позвоню! Вы еще меня не знаете!..

Цветков все так же невозмутимо оборвал его:

— Прежде чем звонить и жаловаться, может быть, пригласим Данилову? Она вам кое-что напомнит.

— Не знаю никакой Даниловой!

— То есть как это не знаете? — вмешался Игорь. — Заговариваться начинаете?

Починский посмотрел на него взбешенными глазами, потом нервно сказал:

— Да, да, действительно. Но при чем тут она?

— Может быть, перестанете валять дурака? — хладнокровно осведомился Цветков. — И все честно расскажете?

Но тут вдруг Починский заплакал. Видно, нервы его не выдержали. Он тяжело всхлипывал, и по толстым щекам потекли слезы.

— Я не могу… Все так неожиданно навалилось… Я человек впечатлительный… Такой грубый нажим…

Игорю стало противно, и он безжалостно заметил:

— Только не грозите кончить самоубийством. И в кино сниматься нам не обязательно.

— Издеваетесь!.. — визгливо, сквозь слезы крикнул Починский. — Еще издеваетесь!..

Виталий слушал, чувствуя, как начинает нестерпимо болеть голова и озноб пробирает тело. «Все-таки температурка есть», — подумал он.

— Будете говорить или нет? — холодно спросил Починского Цветков.

— Только не вам!..

— Придется нам, гражданин Починский.

— А я не могу… с вами… разговаривать!.. У меня нет сил выносить… ваши издевательства… — он еле сдерживал рыдания, большие пухлые руки его тряслись, когда он вынимал платок, чтобы вытереть слезы.

Цветков брезгливо сказал:

— Рассказывайте, Починский. Чего уж там.

— И не устраивайте бесплатных спектаклей, — вставил Игорь.

— Уберите его!.. — завизжал Починский. — А то я за себя не отвечаю!..

Цветков строго посмотрел на Игоря, и тот, усмехнувшись, проворчал:

— Теперь мы за вас отвечаем.

Он умолк, скосив глаза на Виталия и как бы приглашая того в свидетели этой сцены. Но тут же взгляд его стал озабоченным. Игорь встал и сказал Цветкову:

— Федор Кузьмич, разрешите нам с Лосевым выйти. Я его домой отвезу.

Цветков поглядел на Виталия и кивнул головой:

— Давайте.

— Не пойду, — решительно возразил Виталий и вдруг, словно по наитию, многозначительно добавил: — Я хотел бы кое-что еще узнать о том инженере.

Цветков и Откаленко переглянулись, и Цветков пожал плечами:

— Ладно. Слушай.

Игорь недовольно уселся на свое место.

— Ну, теперь по порядку, — обратился к Починскому Цветков. — Первое. Зачем вам нужен был портсигар?

На толстом лице Починского появилось выражение почти трагическое, и, театрально вздохнув, он сказал:

— Хорошо. Слушайте же. Я сам не знаю, что со мной творилось. Если хотите, это тоже по Достоевскому. И это будет почти исповедь. — Он снова вздохнул и, сделав многозначительную паузу, приступил к рассказу: — Все началось с постановки у нас в театре пьесы одного австрийского классика. На премьере, которая прошла с грандиозным успехом, — я играл одну из главных ролей — присутствовали сотрудники посольства. А потом посол устроил прием в честь участников спектакля. И там, на приеме, я познакомился с одним искусствоведом. Обаятельнейший человек! Он восхищался Москвой, ее музеями. Потом заговорил о музее Достоевского, о том, как популярен Достоевский на Западе. И между прочим, сказал, что там за любой сувенир Достоевского, за любую его вещицу платят колоссальные деньги. «Я бы, — сказал он со смехом, — и сам, не задумываясь, отдал бы…» — тут он назвал громадную сумму. Ну, посмеялись. Потом заговорили о другом. Обменялись адресами. В тот момент я и не подозревал, как трагически обернется для меня этот памятный вечер…

Починский говорил с чувством, голос его звучал то зловеще, то насмешливо, то грустно, он судорожно прижимал к груди свои большие розовые руки или делал эффектные жесты, помогая рассказу. Починский явно старался очаровать, подкупить слушателей этой своей игрой, не чувствуя всей ее неуместности и бессмысленности.

— …Вскоре я, клянусь вам, забыл об этой встрече, — с пафосом продолжал он. — И вдруг узнаю, что театр едет в Австрию на гастроли. И тут мне словно что-то в голову ударило: вот бы привезти с собой какую-нибудь безделицу Достоевского! Пошел в музей, увидел этот портсигар и потерял покой. Это было как наваждение, как рок какой-то! Снился он мне! Представлял — да так живо! — как позвоню по приезде в Вену этому искусствоведу, как встретимся, как передам ему портсигар. Деньги уже распределил, хозяином их себя уже чувствовал. И так и сяк их тратил. Потом планы начал составлять, как этот портсигар… ну, достать, что ли, — он глубоко вздохнул, широким жестом промокнул вспотевший лоб и горестно, чуть заискивающе улыбнулся. — Конец этой трагедии вы знаете. Но клянусь, все это было как мания, как болезнь. В принципе я честный человек и никогда раньше…

— Раньше было тоже не все хорошо, — сухо заметил Цветков. — Нам уже кое-что известно о вас.

— Это клевета! — воскликнул Починский. — У меня есть завистники! Я их знаю!..

— Об этом потом, — остановил его Цветков и, взглянув на Виталия, сказал: — Теперь расскажите нам о том инженере. Что он вам говорил, как выглядел?

Починский замялся.

— Я… я, признаюсь, не очень был трезв… Поэтому боюсь, что не много помню.

— Постарайтесь все-таки вспомнить.

— Ну, что он говорил… Что инженер. Командированный… Да! Что приехал с Севера…

— С Севера?! — вырвалось у Виталия. — Он так сказал?

— Да, сказал, — растерянно подтвердил Починский. — А что?

Виталий покачал головой.

— Ничего, ничего. А говорил он вам, что у него много денег, что будет широко жить в Москве? Такси, рестораны…

— Да! Представьте себе, говорил! — оживился Починский. — Он… он даже, мне кажется, платил потом по счету. Говорил, что любит московские рестораны.

— Какие именно, называл?

— Не помню… — наморщил лоб Починский. — Видит бог, не помню. Да! Сказал, что любит тихие рестораны, не в центре. «Тихие, — говорит, — встречи люблю». Да, да, это я почему-то запомнил.

— Интересно, почему? — живо спросил Виталий.

— Сам не знаю, право.

— Как он выглядит? — спросил Цветков. — В чем одет?

— Что вам сказать? Ну, высокий, плотный, лицо узкое, лысоватый, но совсем не старый. А трепач страшный! Такой, представьте, свойский, обходительный, я бы даже сказал, неглупый, мерзавец…

Починский вдруг смутился и покраснел. Он, видимо, вспомнил, что и сам здесь не только в качестве жертвы.

— Одет как? — снова спросил Цветков.

— Одет? Все, знаете, совершенно новое. Я даже обратил внимание. Серый костюм, серые ботинки, синяя рубашка.

— Так, так, — задумчиво произнес Цветков, — Ну, а вы ему про портсигар рассказывали?

Починский смущенно усмехнулся.

— Черт его знает! Прихвастнул, кажется. Вот, мол, подарок везу приятелю в Австрию.

— Все ясно, — решительно сказал Цветков. — А теперь садитесь и все, что вы нам рассказали, напишите. Это в ваших интересах.

Починский насторожился.

— Но имейте в виду, — вкрадчиво сказал он, — что портсигар все-таки украл не я.

Откаленко насмешливо спросил с дивана:

— Вы это тоже учли, составляя свой план?

— А я с вами вообще разговаривать не желаю! — вспыхнул Починский.

Потом он долго сидел над листом бумаги, сосредоточенно обдумывая каждую фразу и поминутно вытирая со лба крупные капли пота.

32
{"b":"861","o":1}