ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Да какая там уточка. Я плясать могу, не то что…

— И даже не говори, — начинает сердиться она. — Через час обход будет, вот тогда и проси свои штаны.

Она уходит, а через минуту действительно возвращается с уткой. Несет ее нежно, как сокровище Вот, черт, положение.

Наконец я снова остаюсь один.

Когда лежишь в больнице, есть время подумать. И мысли при этом настраиваются на какой-то, я бы сказал, философский лад. Например, что есть жизнь и что есть мы в этой жизни. И даже, все ли ты в ней успел. Словно я помирать собираюсь. Надо сказать, что и работа моя тоже наталкивает порой на такие вот мысли. Только сосредоточиться на них обычно некогда! Хотя столько судеб проходит перед тобой, таких разных и по большей части сложных, трудных, а то и трагических. Иной раз кажется: ну что ты суетишься, что тебе надо и что тебе под силу в этом мире? Конечно, борьба с преступностью, ликвидация ее — счастливая цель, что говорить. Но во что это упирается в конечном счете?

Мой отец как-то привел одну мудрую восточную пословицу. Я ее запомнил. Звучала она приблизительно так: «Если твои планы рассчитаны на год — сей просо, если твои планы рассчитаны на десятилетия — сажай деревья, если же твои планы рассчитаны на века — воспитывай людей». Задача, по-моему, самая важная и самая трудная.

Сколько же потребуется времени и сил, чтобы всех кого следует перевоспитать? Много. Очень много. Во всяком случае, моей жизни на это не хватит. Уже точно. Ее хватит, чтобы хоть чуть-чуть очистить воздух, которым мы дышим. И еще, чтобы вселить в людей убеждение, что так, как этот Теляш, к примеру, долго не проживешь. И ради этого, я вам скажу, уже стоит потрудиться.

Занятый высокими мыслями, я не замечаю, как наступает время обхода больных. Седенький пожилой врач в старомодном пенсне, всего меня ощупав неожиданно сильными пальцами и со всех сторон выслушав — у него не резиновый, современный фонендоскоп, а тоже старенькая, местами потрескавшаяся трубочка, — наконец одобрительно говорит:

— Однако вы таки счастливо отделались, молодой человек. Полагал, недельку мы с вами повозимся. А тут, возможно, и пары деньков хватит.

— Что вы, доктор, — говорю я с максимальной бодростью. — Да я себя отлично чувствую. И мне сегодня надо домой.

— Э-э, и не рассчитывайте.

— Но я дома буду лежать, честное слово.

— Ну-ну, молодой человек. Я за вас отвечаю перед всей одесской милицией, а это не шутка. Мне только еще не хватает таких забот. Вчера вот и комиссар приезжал.

— Но, доктор…

Мольбы мои кончаются тем, что доктор сдается.

— И только потому, — говорит он, — что верю вашей сестрице. Очень милая и энергичная особа.

Опять! Нет, это просто удивительно.

— Подготовьте выписку к двенадцати, — говорит доктор уже другой сестре, дневной, очень молоденькой и весьма кокетливой.

— Сестрица уже здесь, Аверкий Спиридонович, — говорит она, стреляя в меня подведенными глазками.

— К двенадцати, — сурово и непреклонно говорит врач.

И я понимаю, что хоть тут он должен настоять на своем.

— А допустить ее ко мне можно? — робко спрашиваю я.

— Это пожалуйста…

Они уходят, и в палате появляется Лена. На плечи ее накинут халат. Она кидается ко мне, обнимает, словно я вернулся с того света. И вдруг начинает плакать, уткнувшись мне в грудь.

— Ну, ну, нервы, сестренка, нервы, — говорю я и глажу ее по голове.

— Тебе… легко… говорить… — сквозь слезы бормочет Лена и наконец отрывается от меня.

А через каких-нибудь два часа меня привозят в гостиницу, и я довольно бодро и притом вполне самостоятельно поднимаюсь по лестнице к себе в номер. И вот уже я, словно шах, возлежу на подушках в кабинете своего «люкса». Вокруг разместились Лена, Стась, Лева и еще двое ребят из их отдела. Я уже рассказал все, что помню из вчерашней схватки во дворе, и поделился своим открытием в отношении Петра Горохова.

— Да, это он, — кивает Стась. — Мы его взяли.

Я уже знаю, что Толик жив. Пока, правда, жив. Состояние у него тяжелое. Хотя я удивительно рационально, оказывается, влепил в него все три пули: две в ноги и одну в правое плечо. Чудо, конечно.

— Кто был третий? — спрашивает Стась.

— Третий был Сенечка, — отвечаю я. — Он держал меня за ноги.

Лена сидит бледная и молчит.

Нет, все-таки женщинам слишком трудно на нашей работе, их нельзя к ней допускать, во всяком случае, вот к таким операциям, это жестоко. Они слишком эмоционально все воспринимают. Равенство тоже имеет свои границы.

— Сенечку этого мы быстро установим, — говорит Стась. — Через Галину Кочергу.

— Братцы! — неожиданно вспоминаю я и даже подскакиваю на своих подушках. — У нее же теперь прямой контакт с Зурихом! Я забыл вам рассказать!

И торопливо передаю разговор, который услышал под окном Галины.

— …Теперь кое-что становится ясно, — заключаю я. — Клячко должен был привезти это золото в Пунеж. И когда он приехал пустой…

— Нет, — качает головой Стась. — Зурих уже до этого ему не верил, уже что-то пронюхал и готовил расправу. В той записке это же было ясно сказано. Помнишь? А Клячко, таки да, решил его надуть. И спрятал золото у Галины. А потом поехал на встречу с Зурихом, на встречу со своей смертью. Вот как это было, хлопцы, чтоб мне провалиться.

— Ясно, как день, — соглашается Лева.

— За Галиной вы смотрите? — обеспокоенно спрашиваю я.

— Или нет, — усмехнулся Стась. — И за домом тоже. Неотрывно. Как за своим. Будь спокоен.

— Хуже с этим Толиком, — замечает Лева. — Его еще долго придется лечить, паскуду.

— А что Горохов?

— Сейчас поедем допрашивать. Он в порядке.

— Мне надо участвовать в допросе, — решительно заявляю я. — Особенно по эпизоду с Откаленко.

— Ни, ни, — ласково говорит Стась, прижимая мои плечи к подушкам. — И не рассчитывай, голуба. А то отправим обратно к Аверкию Спиридоновичу. Или нет, думаешь?

— Да ты понимаешь…

— Ни, ни, — Стась непреклонен. — Допросов еще будет много.

— Ладно, черт с вами, — неохотно уступаю я. — Буду лежать. Только нужен немедленный обыск у Галины. Там золото. Она не успела его передать.

— Зачем же немедленный? — улыбается Стась. — Пусть сначала до нее придет Зурих.

— Он таки придет, — вставляет кто-то из ребят.

— Именно, — подтверждает Стась. — А так она, чего доброго, еще как-нибудь его предупредит, что обыск был. Они и без того уже встревожены. Сенечка небось кое-что сообщил. И Горохов не вернулся. И Толик.

— А если Зурих не придет? — спрашиваю я.

— Есть еще Теляш, — напоминает Стась. — И деловой человек из Москвы. Совсем не тот, кто вздумал ухаживать за Галиной. Ты ему позвони, Теляшу. И назначь встречу на послезавтрашний вечер. Не раньше. Два дня тебе лежать, помни.

Ребята уходят.

— Вечером получишь полный отчет, — говорит Стась. — Не забудь позвонить Теляшу.

Когда мы с Леной остаемся одни, я еще некоторое время ворчу, потом берусь за телефон. С Теляшом я договариваюсь быстро.

— Михаил Александрович хочет вас видеть, — сообщает он ликующим голосом. — Но и наша договоренность остается в силе, надеюсь?

— Безусловно, — подтверждаю я. — До послезавтра.

— Ждем. Весьма ждем.

Я вешаю трубку.

Злым ветром - image030.png

Два дня проходят в лихорадочной деятельности.

За это время дал первые показания Горохов. Ему деться некуда. К тому же прилетел наш товарищ из Пунежа. И Горохова приперли к стенке уликами. Сначала он признается в нападении на Игоря. Потом в убийстве Клячко. Но все, что возможно, валит на Зуриха. И конечно, не просто валит, а выдает того с головой. Они, оказывается, еще в колонии познакомились, когда Зурих свой первый срок отбывал и Горохов тоже. С того времени Горохов не раз оказывал Зуриху различные и весьма опасные услуги и однажды за это «сел», но Зуриха в тот раз не выдал. Сейчас другое дело, сейчас ему, Горохову, «светит вышка». Дважды судимый за разбой, он совершил убийство и попытку второго. Сейчас ему пощады ждать не приходится, и он мечется, он готов на все. Страшное состояние…

74
{"b":"864","o":1}