ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Почему вы не стучитесь, прежде чем войти? – напустилась на него Дороти. – Простите, миледи, я постучался, но, видимо, слишком тихо.

– Что вам угодно?

– Я хотел бы сообщить вам важную новость, миледи, – произнес Фишер с достоинством герцогского дворецкого.

– Ну, говорите же и не делайте такого лица, словно это не вы, а ваша посмертная маска.

– Простите, миледи, но это сообщение чрезвычайно секретного характера, и; наверно, мне лучше прийти в другой раз, когда вы закончите обмен мнениями с доктором Эвансом.

– Послушайте, говорите же как нормальный человек! Обмен мнениями! Доктор Эванс и не слушает нас.

Действительно, Эванс полностью погрузился в свои изобретательские думы. Он стоял перед дорогим сервантом стиля «чипендейл» и незаметно для Дороти царапал небольшой отверткой на сверкающей как зеркало полированной фанеровке раз-вые знаки и линии, имевшие смысл только для него одного. Это была схема дверного замка, открыть который мог только тот, кто был так же гениален, как сам изобретатель.

– Ну, что вы хотите сказать? – Каменное выражение лица Фишера, которое должно было символизировать достоинство, все больше раздражало Дороги. Нервы ее сдавали.

– Речь идет о полковнике Декстере. – Он понизил голос.

– О нем я хотела бы услышать лишь скверное, подлое, гнусное! Если вы хотите рассказать о нем нечто хорошее, то лучше помолчите.

– Я убежден, что в состоянии выполнить ваше пожелание, миледи. – Фишер почтительно склонил голову. – Я хотел бы сообщить, что полковник Декстер чрезмерно увлекается алкоголем.

– Послушайте, что вы делаете из меня дуру! – Терпение Дороти лопнуло окончательно. – Этот тип известен как пьяница, и это совсем не секрет.

– Я хотел оказать вам лишь любезность, миледи. Я должен сообщить, что Декстер не только пьяница, но и жулик, который самым бесстыдным образом разворовывает наш винный погреб. В пяти ящиках со старым шотландским виски, бутылка которого стоит шесть фунтов, больше нет виски. Там стоит теперь дешевая водка, цена которой не больше шести шиллингов. Декстер поменял этикетки на бутылках, а благородный напиток спрятал у себя под кроватью.

– О, это действительно приятное сообщение, Фишер. – Глаза Дороти заблестели. – Отличная возможность устроить скандальчик этому душевнобольному духовидцу! Об этом я позабочусь завтра же утром!

– К вашим услугам, миледи. Для меня было делом чести порадовать вас своим сообщением.

Фишер поклонился с подобающим ему достоинством и удалился.

– Эванс! – позвала леди Торп, но доктор не откликался.

Дороти прошла в ванную, которая по ее указанию перестраивалась. Там лежали стопки кафельных плит, в углу стоял новый бойлер, дверь в коридор была снята вместе с рамой. Дверной проем было решено заложить кирпичами и покрыть кафелем.

Но и здесь она не нашла Эванса.

Неужели он, погрузившись в нирвану, проник в коридор через отверстие в стене и забыл, зачем приходил? От него можно было это ожидать.

Вернувшись в комнату, Дороти обнаружила царапины на серванте.

Великодушие не позволило Дороти рассердиться, она лишь покачала головой над столь изобретательным гением.

Было уже десять часов. Дороти, усомнившись в криминалистических способностях Эванса, решила идти спать.

«Если он подозревает меня, – размышляла она, – в моих интересах спокойно провести хотя бы еще одну ночь. А завтра с самого утра займусь Декстером. Такого случая я не упущу».

Но сон не шел. Дороти оделась и вышла из комнаты.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой на сцене появляются еще две не вызывающие никакого доверия фигуры, также претендующие на владение замком Карентин, включая его призраки. Одновременно Великобритания становится беднее одним гениальным изобретателем и богаче одним покойником.

Когда Эрвин и Энн Конрой подкатили на своем потрепанном автомобиле производства 1924 года к главному подъезду и с тяжелым вздохом все трое остановились перед господскими воротами, Эрвин обратил внимание своей жены на первое своеобразие окрестностей замка Карентин.

– Крапива! А выглядит красиво.

Действительно, крапива высотой в метр слева и справа от парадной лестницы своими крупными серебристо-плюшевыми листьями походила на декоративное растение. Это был дар природы.

Зелень и клубящийся утренний туман даже украшали несуразный, некрасивый замок. В дымке он производил почти романтическое впечатление.

– Здесь, кажется, все еще спят, – сказала Энн, взглянув на часы. – Не удивительно, еще нет и семи. Ты мог бы дать и мне выспаться.

– Резиденция моих предков! Ночью при лунном свете она выглядит еще романтичнее. Эрвин осклабился.

– Откуда ты это знаешь?

– Мне приходилось созерцать замок при лунном свете.

Эрвин окинул взглядом замок и пруд – заполненную ряской и лягушками лужу.

На покрытом мхом каменном цоколе, торчащем рядом с прогнившей деревянной скамейкой, когда-то стояла статуя. Но представить это было так же трудно, как лебедей в пахнущей гнилью луже.

Энн заметила:

– Непохоже, чтобы ты получил в наследство и тысячу фунтов.

– Адвокат обещал пятьдесят тысяч, – резко ответил Эрвин.

В свои двадцать с липшим лет Эрвин отличался мрачным юмором, который помогал ему равнодушно относиться к вечным неполадкам своей древней модели «форда». Его профессия тоже требовала внутреннего равновесия. Эрвин был археологом и много лет работал в пустыне Месопотамии, разыскивая там глиняные черенки.

Энн, на которой он был женат уже четыре года, воспринимала жизнь по-другому. Когда мотор старого «форда» в какой уж раз замолкал где-нибудь в пути и ей приходилось торчать вместе со своим мужем под дождем, она закрывала обеими руками уши и начинала пронзительно визжать, утверждая, что у нее нервы, а не медная проволока и она не может терпеть чудовище на четырех колесах. Энн была импульсивным существом, в ее косметическом убранстве сочетались искусственные ресницы и зеленые волосы. По профессии она была актрисой. Эрвин утверждал, что она плохая актриса, а потому скверная баба. Энн быстро приходила в себя и становилась нормальной женщиной, когда ей предстояло выступать на сцене. Энн и сама хорошо понимала, что искусство было ее злой судьбой. Ведь, кроме милой мордашки, высокой груди и красивых ног, она не обладала никакими другими достоинствами, а тем более талантом, который так необходим актрисе. Но что же было делать, если ее интеллигентнейшая обезьяна, как она звала своего мужа, пропадала месяцами, а иногда и годами в пустыне и посылала ей на жизнь лишь несколько фунтов. Она должна была сама зарабатывать на жизнь.

И вдруг неожиданное наследство! Когда Эрвин позвонил ей вчера вечером в Сер-Берри из «Кровавой кузницы», она долго не могла сообразить, о чем идет речь. Энн не осознала этого и когда приехала после спектакля в Уолс. Тем более она ничего не понимала сейчас, стоя перед этой старой отвратительной развалиной, которую ее просвещенный супруг назвал резиденцией своих предков.

Никто не отвечал на их звонки и стук. Энн сказала:

– Или они все спят до обеда, или призраки замка задушили их, и они лежат с синими лицами в своих перинах. Посигналь-ка.

Эрвин, который не отличался робостью, на этот раз почувствовал какой-то страх перед утренней тишиной.

– Сейчас начало восьмого. Может быть, мы подождем немного. А впрочем, не исключено, что вчера во время взрыва на голову моей любимой тетушки свалился кирпич… Хозяин таверны полагает, что это вполне возможно.

– Наследник пятидесяти тысяч фунтов имеет право сигналить даже среди ночи,

– сказала Энн. Она очень устала и была агрессивно настроена.

Эрвин не заметил, как ступил нечаянно в лужу. Он уже собрался отчитать свою рассерженную половину, как взгляд его привлек покрытый илом поношенный лаковый ботинок, валявшийся у мостика. Рядом лежало ржавое ведро и дырявая корзина. Кто бы ни была эта Дороти Торп, все же она неряха, подумал Эрвин. Наверняка она лишь раз в месяц моет шею, иначе, унаследовав такие деньги, не довела бы замок до такого запустения.

10
{"b":"888","o":1}