ЛитМир - Электронная Библиотека

— Ты, Шустрик, совсем психованный стал! — огрызнулся Раф. — Да жив я, жив, тебе говорят! Вот откушу тебе сейчас пол морды, сразу поверишь.

Шустрик едва успел отдернуть голову от сетки.

— Да уж, я, конечно, психоизменяюся, дико извиняюся… Дорога… там это случилось… она черно-белая, как и я…

Шустрик умолк, Раф перевернулся на другой бок и застыл неподвижно, словно вновь лишился сил.

— Вода… — пробормотал Раф. — Только не вода. Только не завтра… — Тут он открыл глаза, вскочил как ужаленный и завопил: — Белохалатники идут! Белохалатники идут!

На этот раз никто в блоке протестующе не залаял, ибо подобные вопли раздавались тут слишком часто, чтобы обращать на них внимание.

Тем временем Шустрик вновь подошел к сетке, а Раф сел и посмотрел на соседа.

— Когда лежу с закрытыми глазами, вода так и подкрадывается. А откроешь глаза, и нету ее!

— Это как радуга, — сказал Шустрик. — Она растворяется… я как-то видел. Мой хозяин бросил палку, и я побежал за ней по берегу реки. Это было так… Ты и представить себе не можешь! — Помолчав несколько мгновений, он продолжил: — А почему ты не растворился? Тогда они не могли бы снова бросить тебя в воду.

— Вечно ты болтаешь о своем хозяине, — проворчал Раф. — У меня вот никогда не было хозяина, но я не хуже твоего знаю собачье место.

— Послушай, Раф, нам нужно перебежать дорогу. Успеть перебежать, пока…

— Собака все стерпит, — резко оборвал соседа Раф. — Что бы ни велел человек, собака никогда не откажется. На то она и собака. Стало быть, если говорят — вода, то есть иди, мол, в воду, я иду… — Поеживаясь, он понурил голову. — Но знаешь, не могу я больше видеть воду эту…

— Интересно, куда потом сливают воду? — полюбопытствовал Шустрик. — Дело темное. Наверное, слив забило палой листвой. А лапу дворняжкину — не иначе как съели на ужин. Я вот вчера спросил ее во дворе, но она сама не знает. Проснулась, говорит, а лапы-то и нет. Говорит, видела во сне, что ее привязали к каменной стене, а та и упала на нее.

— Собаки для того и есть, чтобы делать то, что нужно людям. Я и без хозяина это чую. Люди ведь знают, что делают. Как же иначе? Значит, так надо. Людям лучше знать.

— Вот незадача, даже кость тут не зароешь, — сказал Шустрик. — Я уже пытался. Бесполезно, слишком твердо. А башка у меня все трещит и трещит. Ничего удивительного — у меня в ухе шумит сад. Ясно слышен шелест листвы.

— Только не могу я снова в воду, — сокрушенно сказал Раф. — С ней не подерешься. — Он принялся расхаживать вдоль сетки. — Пахнет железом…

— Всегда остается какая-то лазейка, — пробормотал Шустрик. — Однажды у них убежало целое небо облаков. Утром их было полным-полно, а к полудню — как не бывало. Сдуло их, словно овечьи крылышки.

— Погляди-ка, вон тут понизу сетка отходит, — вдруг сказал Раф. — Если ты подсунешь нос, она приподнимется с твоей стороны.

Шустрик подошел поближе и встал напротив соседа. И правда — дюймов двадцать сетки выбилось из-под железного стержня, который прижимал ее к полу.

— Наверное, это моя работа, — сказал он. — Еще бы — так гоняться за кошкой! Нет, не то. Кошка была, а потом ее взяли и выключили. — Несколько мгновений он постоял подле сетки, затем поднял голову и хитро посмотрел на соседа. — Раф, давай-ка оставим эту сетку в покое, покуда табачный человек не сделает обход. А то увидит меня на твоей стороне, вернет обратно, и всему конец. Подождем немного, дружище.

— Послушай, Шустрик, а где сейчас табачный человек? Где-нибудь снаружи?

— В башке бурлит, как в овраге после ливня, — пробормотал Шустрик. — Я падаю, падаю… Голова моя падает, а я следом за ней… Чуешь запах листопада? Собирается дождь. Ты помнишь дождь?

Едва в крашеной зеленой двери, находившейся примерно в середине блока, звякнула щеколда, Раф вернулся к своей конуре, лег и замер как мертвый. Впрочем, другие собаки реагировали далеко не так равнодушно. Весь блок заполнился шорохами и воем, беспокойным визгом и скрежетом когтей по железной сетке. Шустрик несколько раз подскочил на месте и подбежал к дверце своей клетки, язык его вывалился наружу, из пасти в прохладном вечернем воздухе валил пар.

Эта зеленая дверь открывалась внутрь и имела обыкновение застревать в косяке. За могучим толчком снаружи, после которого подался лишь самый верх двери, послышался стук жестяного ведра, которое поставили на пол. Дверь с грохотом распахнулась, и в то же мгновение в нос каждой собаке ударил запах вечернего ветра, который не могла заглушить едкая вонь от горевшего мусора. В дверях показался табачный человек собственной персоной, с трубкой в зубах, с двумя ведрами в руках. От него так и разило табаком, от матерчатой кепки до резиновых сапог, словно смолой от сосны. Тявканье усилилось, взвизги, шум, возня и всеобщее взволнованное напряжение, повисшее в собачьем блоке, являли собой прямую противоположность молчаливой невозмутимости, с которой табачный человек внес два ведра, поставил их на пол, затем вышел из блока и принес еще два ведра, а потом и еще два. Покончив с этим, он затворил дверь, затем, стоя в окружении шести ведер, достал спички, чиркнул, прикрыл трубку ладонями и неторопливо, со знанием дела разжег ее, не обращая ни малейшего внимания на окружающий его шум и гам.

— Ничего у этой старой трубки не выйдет, не выйдет, — пробормотал Шустрик себе под нос, задрал передние лапы на сетку и, склонив голову вправо, наблюдал, как табачный человек взял стоявший в углу пятигаллонный бачок для воды и не спеша, тяжело топая резиновыми сапогами, понес его к водопроводному крану, пустил воду и стоял рядом, ожидая, покуда бачок наполнится.

Некогда старик Тайсон служил матросом, потом пас овец, а потом еще несколько лет работал дорожным рабочим. Условия службы в ЖОПе прельстили его тем, что тут, по его словам, работа под крышей, да и ходить — это тебе не ползать. И то сказать, в Центре к нему относились вполне уважительно, и даже ценили, причем не только старший персонал, но и директор. И хотя Тайсон был человек довольно угрюмый, он твердо знал свое место и на него можно было положиться, да и к обязанностям своим он относился честно и добросовестно.

А кроме того, как и все прочие жители Озерного Края, Тайсон не особенно вдавался в сантименты по поводу находившихся в Центре животных. К тому же, будучи уже в годах, Тайсон вел спокойную, размеренную жизнь, на здоровье не жаловался и не просил отгулов по семейным обстоятельствам: все семейные проблемы так или иначе давным-давно были (или не были) решены. В собаках он знал толк и относился к ним, как к материалу, с которым работает Центр и который используют на местных фермах, то есть как к элементу технического оборудования, которое следовало использовать по назначению и содержать в надлежащем порядке. Собаки же, принадлежащие туристам и разного рода «отдыхающим», раздражали Тайсона, поскольку были совершенно бесполезны и не служили какой-либо практической цели, а кроме того, могли сбежать от хозяев и представляли собой потенциальную угрозу для местных овец.

Несмотря на свою, с точки зрения собак, умопомрачительную медлительность, нынче вечером Тайсон на самом деле очень спешил поскорее управиться с делами, потому как была пятница и он получил недельное жалованье, а кроме того, в конистонской «Короне» у него была назначена встреча с приятелем из Торвера, который намекнул, что может по случаю устроить ему подержанный холодильник в приличном состоянии и по очень сходной цене. Потому-то Тайсон и спешил, как только мог, но тем не менее все равно напоминал черепаху, перед которой положили любимое лакомство — листик салата. Впрочем, пример этот не очень-то хорош, поскольку в поведении Тайсона, покуда он делал свое дело, не было ничего глупого или нелепого. Да и черепахи — создания вполне достойные, в своем роде даже замечательные и, в любом случае, куда более надежные, чем, скажем… ну, например, безумные принцы, которые вечно рассуждают о том, что, упуская страсть и время, не вершат отцовскую волю.

4
{"b":"889","o":1}