ЛитМир - Электронная Библиотека

— Что тут хорошего? Почему ты так веселишься? Не вижу никаких оснований.

— А я о мышке. Когда вот так светит луна, мышка поет песенки у меня в башке. Как Киф, помнишь? С Кифом теперь порядок. Он на облаке.

— Может, и так, но что-то я не слышу твою мышку.

— Просто ты голоден. Ты не знал, что откоода коохнут?

— Что?

Шустрик ничего не ответил.

— Что ты сказал?

Шустрик подпрыгнул и гавкнул Рафу прямо в ухо:

— От голода глохнут!!!

Раф лязгнул зубами, и Шустрик, взвизгнув, отскочил в сторону.

— Цыц! — обернувшись, сердито крикнул лис, который шел впереди вдоль ручья, сбегающего по крутому склону.

Дело в том, что Раф, как всякий, кто наделен особым достоинством, которое заставляет других восхищаться им и полагаться на него, испытывал сомнения, надолго ли хватит у него сил, — он опасался, что вот-вот выдохнется. События последних тридцати часов совершенно вымотали их всех. Целый день, подгоняемые безжалостным лисом, казавшимся неутомимым даже по сравнению с могучим Рафом, они проследовали вдоль восточного склона Щербатых утесов, прошли краем Гнутого холма, затем в поредевшем, но все еще густом тумане перевалили через вершину Россет (здесь они услышали, как какая-то девушка просила своего молодого спутника поворачивать к дому), миновали озеро Глубокое, спустились от верховий Лангстратского ручья и лишь к вечеру добрались до обещанного лисом убежища в скалах Бычьего. Не то чтобы тут оказалась, так сказать, земля обетованная, но места хватило на всех, здесь было сравнительно тепло, ибо задувал лишь слабый восточный ветерок и воздух быстро нагрелся от тепла их сгрудившихся тел. И все-таки, как ни крути, это был «холодный дом». Выбившийся из сил Раф, у которого отчаянно ныла пораненная еще на Колючем лапа, в который уже раз безуспешно пытался завалить замеченную ими овцу. В конце концов он, запыхавшись, упал на землю и дал Шустрику уговорить себя прекратить эти попытки, по крайней мере, до ночи. Настроение его ничуть не улучшилось при виде того, как дипломатично воздержавшийся от комментариев лис принялся рыскать по вереску в поисках жуков или вообще чего-нибудь съедобного. Оба пса, махнув лапой на свою собачью гордость, последовали его примеру, и вскоре Раф, вынюхав двух ворсистых гусениц с коричневыми полосами, слопал их без всякого стеснения.

Проснувшись утром, Шустрик обнаружил, что Раф уже исчез в мокром, стоячем тумане. Покуда они с лисом разыскивали его след, что на влажной земле было делом не таким уж и трудным, Раф уже вернулся — с окровавленной мордой и страшно довольный собой, однако хромал он пуще прежнего. Около часу назад в предрассветных сумерках он, лежа в засаде под скалой, выследил овцу и вцепился зубами ей в горло, когда она подошла к нему слишком близко. Рафу пришлось выдержать целую битву, ибо овца была полна сил и не устала от преследования, как это бывало с другими овцами, и сопротивлялась, как только могла, так что лишь безумная ярость Рафа, усугубленная неудачами давешней ночи, помогла ему выстоять и победить в этой схватке. Убив овцу, он вгрызся в нее и сожрал чуть ли не полбока, после чего улегся и, рыгая, стал вылизывать лапы. Передохнув, он возвратился к своим товарищам. Когда они втроем отправились к убитой овце, Шустрик радостно скакал вокруг Рафа. Однако лис больше помалкивал и только буркнул:

— Сегодня не оплошал, а?

— Твои слова плохо пахнут, лис! — оборвал его Шустрик. — Ты хочешь сказать, что Раф действовал вчера не лучшим образом? Как тебе не стыдно! Знаешь, я напущу на тебя мух — огромных! И люди верхом! Ой, о чем это я?..

— Я не про вчера. Сегодня, говорю, не оплошал. Тем не менее, не вдаваясь в дальнейшие пререкания, лис не преминул вместе с псами отправиться к убитой овце за своей долей кровавой добычи. Упрек Шустрика был столь необычен, что, при всех его, лиса, разбойничьих ухватках, он, похоже, немного смутился.

Позже, уже днем, Шустрику посчастливилось, причем без всякой посторонней помощи, поймать тощую крысу, и он съел ее один, не сказав никому ни слова. После этой трапезы он воспрял духом, словно майская муха в июне, и, когда в сумерках все трое отправились в путь, он был в полном порядке. Все четыре мили пути через долину к Данмейлскому взгорью он не мог угомониться, шныряя туда-сюда, словно запах на ветру, и мелькая там и сям, словно осколки разбитого зеркала.

Звук мотора и свет зажженных фар на большой дороге, идущей к югу от Трясины, взволновали его и оживили воспоминания.

— Раф, я помню эти огни в ночи! Рычащие машины, слышишь? Потому-то молодые псы выскакивают на дорогу и преследуют их. Пустое дело, на них никто не обращает внимания. Понимаешь, эти огни — это кусочки луны.

— О чем это ты? — спросил Раф, помимо воли завороженно следя за длинными лучами, которые, приближаясь, били в глаза и через мгновение почти гасли, удаляясь в лунную мглу.

— Видишь ли, когда луна становится совсем круглой, какой-то человек, а может и кто другой, залезает наверх и каждый день отламывает по кусочку с одного и того же края — не замечал? — покуда совсем ничего не останется, а потом, по кусочку, вырастает новая луна. Люди поступают так со многими вещами — к примеру с розовыми кустами. Мой хозяин подрезал их на зиму почти до самой земли, а потом они снова вырастали. Так вот, я предполагаю, что белохалатники сделали со мной примерно то же самое. Кто его знает, может, когда-нибудь я вырасту в совершенно нового Шустрика? Во всяком случае, в полнолуние луна вся в каких-то пятнах, дырочках и трещинках — наверное, чтобы удобнее было отламывать кусочки. Знаешь, моя мама рассказывала, что на самом деле луны эти очень большие — огромные! — а выглядят маленькими, потому что висят очень высоко в небе. А человек, который отламывает кусочки, приносит их вниз, и из них потом делают огни для машин. Хитро, правда же?

— Ну и долго они светятся — то есть в машинах?

— Да нет, не очень. Наверное, только одну ночь, потому что днем их не видно. Должно быть, люди что-то изменяют в них. И ведь эти огни сильно отличаются от тех ровных огней, которые зажигают в домах, поднимая руку. Чик — и готово! И запах машин мне многое напоминает! Он такой радостный, естественный, правда же? Не то что эти поганые скалы! Лис, давай остановимся и передохнем здесь.

— Не-е, лентяй, двигай. Застрянешь на дороге — почитай мертвый.

В промежутке времени, когда стемнело, Шустрик рывком перебежал дорогу и присоединился к лису на дне Березового оврага, задрав голову и поглядывая на маячивший вдали освещенный лунным светом длинный хребет Хелвеллин.

— О, овечьи крылышки! — вздохнул Шустрик, когда они вновь пустились в путь вслед за неумолимым лисом — вверх, мимо разливов и водопадов ручья, в направлении Хозяйкиной пустоши.

— Овечьи крылышки, Шустрик?

— Да. Понимаешь, некогда у овец были крылышки. И вышло так, что одна овца улетела на небо, а другие, конечно, последовали за ней. А потом овцы сбросили свои крылышки и стали пастись, перемещаясь по небу вместе с солнышком, чтобы теплее было. Ну вот, а к вечеру поднялся ветер и сдул овечьи крылышки с того места, где их оставили. И с тех пор овцы никак не могут до них добраться. Они вон там, наверху, — летают по синему небу по сей день.

— Но как же овцы спустились обратно на землю?

— Это совсем просто. Сам видишь, далеко-далеко край неба касается земли. Путь, правда, неблизкий, кружной, — овцы затратили на него многие годы.

— А я и не знал этого. Умный ты пес, Шустрик. Правда, он умный, лис?

— Умный, как ослиная задница. — Лис лег. — Передохни-ка, приятель. Дорога еще не близкая, выдохнешься.

Наконец они миновали Дальний пик, достигли западного края Голенастого склона и смотрели теперь с почти отвесного откоса на лежащее в шестистах футах внизу Красное озеро, ровная гладь которого блестела в лунном свете. Раф ощерил зубы и выругался:

— Ну, лис, зубы мои тебе в шею! Что-то я не помню, чтобы ты говорил, что нам придется жить на краю одного из этих проклятых баков для утопленников! И ты говорил, что людей нет. А тут все провоняло людьми, как помойка! Табак, плесневелый хлеб и еще что-то… Чем это пахнет, Шустрик?

59
{"b":"889","o":1}