ЛитМир - Электронная Библиотека

Далеко не сразу Шустрику удалось понять, как устроены эти двери. Они были легкими — на самом деле, даже переносными, — из толстых асбестовых пластин, укрепленных на выкрашенной в белый цвет раме, поскольку лорд Плинлимон, проектируя Центр, полагал весьма полезным обеспечить конструктивную гибкость, что позволяло увеличивать или уменьшать те или иные отсеки по мере необходимости, причем переносными были не только двери, но и перегородки, что позволяло отгораживать помещения самой разной площади и планировки. Однако все эти двери имели исключительно тугие пружины, которые возвращали их на место с такой силой, что они больно били по коленкам, а то и по лицу зазевавшегося человека, идущего следом.

Раф бросился на правую створку дверей, та приотворилась дюймов на шесть, а затем резко пошла обратно, отбросив пса на цементный пол. Рыча, Раф вновь кинулся на дверь, на этот раз посильнее и повыше. И вновь был отброшен, но, когда он упал, голову его зажало в щели между створок, словно капканом, ухватившим его поперек шеи. Раф отчаянно рванулся назад и хотел уже было впиться в эту проклятую дверь зубами, но Шустрик остановил его.

— Раф, она не живая! — сказал он. — Дверь… Нужно поцарапаться в нее, и тогда тебя пустят. Только сейчас с той стороны никого нет, и поэтому…

— А я говорю, там кто-то есть! Мы убьем его… Или как-нибудь прогоним… Только бы добраться до него.

— Погоди, Раф! Давай-ка сперва обнюхаем тут все. Шустрик прижал свой влажный нос к узкой щели между дверных створок. Сквозняк доносил разные запахи, но, так или иначе, ничего, вызывающего тревогу, — пахло птичьим пометом, перьями, зерном и отрубями — правда, очень сильно, поскольку источники запахов были совсем рядом. Да и не слышно было ничего, кроме близкого шороха птиц в клетках.

— Если только этот кто-то ничем не пахнет, Раф. А так никого, кроме птиц, там нет.

И тут вдруг кто-то громко взвизгнул у них за спиной. Шустрик оглянулся и уставился на обитателя ближайшей к ним собачьей клетки, который представлял собой помесь пекинеса неизвестно с кем. Он стоял, освещенный лунным светом, и с нескрываемым удивлением смотрел на них. Шустрик быстро подбежал к железной сетке.

— Не шуми, Плоскомордый, — сказал он псу. — Того гляди, накличешь табачного человека.

— Чем это вы занимаетесь, а? — спросил пекинес, прижав нос к сетке. — Почему это вы разгуливаете? И что это у тебя за штуковина на голове? Она пахнет той дрянью, которой белохалатники поливают что ни попади.

— Это чтобы холод наружу не выходил, — ответил Шустрик. — Видишь ли, моя башка, она как стол для птичек. Белохалатники каждое утро сыплют на нее хлебные крошки, а потом глядят, как прилетают птички и клюют.

— Вот оно что, теперь понятно. — Пекинес напустил на себя умный вид. — Но как же они заставляют тебя сидеть неподвижно?

— Да сеточкой, — ответил Шустрик.

— Вообще-то, она мне и самому нравится. И моему другу тоже. Он берет ее у меня, когда мне нужно передохнуть. Так что мы с ним на пару хлебные столики для птичек — то он, то я, туда-сюда. Белохалатники ходят туда-сюда? То есть через эти двери? Как белохалатники их открывают?

Пекинес был явно озадачен этим вопросом.

— А вот меня они вылечили, — сказал он. — Сперва сделали больным, а потом вылечили. Я только недавно поправился.

— Я уж чую, — подтвердил Шустрик. — Ты пахнешь, как собачья подстилка, оставленная на дожде. Слушай, Плоскомордый, ты не видал, табачный человек выходит в эти двери?

— Конечно, выходит. Птиц кормить. Там одни птицы. Сам можешь понюхать. А кроме того, я их отлично вижу, когда он открывает двери.

— Туда-сюда, — пробормотал Шустрик. — Как он это делает?

— Обычно он что-нибудь держит в руках и толкает двери плечом или ногой, а потом протискивается боком. Давай я лучше расскажу тебе, как я болел. Сначала белохалатники…

Шустрик вернулся к дверям и осторожно просунул в щель кончик морды. Правая створка, имевшая более слабую пружину, немного подалась, и он просунул морду, а потом и всю голову, постепенно привыкая к ощущению сопротивления. Когда голова благополучно оказалась с другой стороны, он всем телом навалился на правую створку.

— А ну-ка, Раф, делай как я. Видишь, тут в заборе слабая доска. Не прыгай на нее, просто толкай. Ой, откуда тут столько мух… нет, это птицы… птицы!

Шустрик наконец целиком протиснулся в щель. Раф следовал прямо за ним, нос в хвост. И вот двери захлопнулись позади них, отрезав знакомые запахи псины, соломы и мяса, и, подобно пассажирам авиалайнера, направлявшимся рейсом на север, но оказавшимся в тропиках, Раф и Шустрик столкнулись с чуждым светом, чуждым воздухом и совершенно чуждой обстановкой.

Тут было полно птиц. Отовсюду остро пахло птичьим пометом и слышались разнообразные звуки, куда более короткие и нежные, чем звуки, производимые собаками, когда они ворочаются в темноте. Какой-то голубь, почистив крылышки, что-то сонно проворковал и снова умолк. Наверное, тут было много птиц, очень много. Оба пса двигались с остановками и прислушивались, им казалось, что они попали в густой лес, где на деревьях вместо листьев только голуби, голуби, голуби, которые беспрерывно шелестят в полумгле. Время от времени потрескивала какая-нибудь проволочная ветка или что-нибудь со стуком падало на пол из кормушки, словно еловая шишка или созревший каштан.

Раф с Шустриком оказались в голубятнике, за которым в Центре следили наиболее ревностно, потому что здесь проводились самые важные и престижные эксперименты. Проблема заключалась ни более ни менее как в том, чтобы определить, каким образом и посредством чего именно у голубей работает их домашний инстинкт, — задача, достойная воистину титанических усилий Прометея, так как сами птицы пребывали в этом смысле в полном неведении. Тщательная разработка и широта охвата программы экспериментов, проводимых мистером Лаббоком, коллегой и приятелем доктора Бойкота, производили весьма сильное впечатление. Здесь находилось несколько сотен голубей, разделенных по всем правилам систематики на группы и рассаженных по клеткам, причем каждая птица представляла собой как бы частицу коралла, которые все вместе составляли огромный коралловый риф знаний, воздвигнутый мистером Лаббоком во имя добра, прогресса и назидания, а быть может, и еще чего-нибудь, на благо рода человеческого. Среди этих голубей, имевших уже кое-какой опыт полетов на более или менее далекие от Центра расстояния, были такие, у которых один, а то и оба глаза были заклеены специальными накладками. Другим в глаза были вставлены контактные линзы, искажавшие зрительное восприятие, а некоторым, прежде чем выпустить их в полет, тем или иным образом изменяли чувствительность крыльев, ног, клюва или нарушали работу органов дыхания, обоняния, вкуса. Некоторых голубей по сложной схеме подвергали воздействию разнообразных условий окружающей среды, чтобы нарушить их общее восприятие, когда они в полете попадут в естественные условия. В клетке 19 все двадцать четыре часа в сутки моросил мелкий дождик. В клетке 3, наглухо закрытой черным колпаком, вечно светило солнце, а в клетке 11, наоборот, стояла вечная тьма. В клетке 8 солнце (имитация солнечного света!) двигалось против часовой стрелки. В клетке 21 стояла необыкновенная жара, а в клетке 16А (так ее обозначили, чтобы отличить от клетки 16, все обитатели которой умерли в одну холодную ночь, и ее пришлось заселять заново) было необыкновенно холодно. В клетке 32 день и ночь дул ветерок, причем в одном и том же направлении. Птицы, родившиеся в этих клетках, понятия не имели об иных погодных условиях, покуда не приходил их черед отправиться в соответствующий экспериментальный полет. В клетке 9 был оборудован специальный потолок, имитирующий звездное небо, на котором созвездия были намеренно переставлены. В дальнем конце голубятника стоял ряд клеток, в каждой по одному жильцу, — этим птицам в голову были вставлены намагниченные пластинки, одним с «плюсом», другим с «минусом». И наконец, были еще и такие голуби, которых начисто лишили слуха, не тронув прочих органов чувств.

7
{"b":"889","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Тараканы
В игре. Партизан
Шепот пепла
В тени баньяна
Спарта. Игра не на жизнь, а на смерть
Звезды и Лисы
Под струной
Алекс Верус. Бегство
Очаровательный кишечник. Как самый могущественный орган управляет нами