1
2
3
...
70
71
72
...
99

— Лапочки мои ледяные, как стеклянный стол у белохалатников, — пожаловался Шустрик. — Сюда бы сейчас мое любимое старое одеяло… Что-то теперь с ним сталось? Оно так вкусно пахло. Наверняка Энни выбросила его на помойку.

Полусонный Раф перевернулся на другой бок, глубоко и простуженно вдохнул и выдохнул густое облачко пара.

— Раф, ты обещал, что мы не останемся здесь на ночь. Понимаешь, боюсь я… боюсь, а вдруг она вернется. Если я еще раз ее услышу…

— Не волнуйся, мы уйдем до темноты. Куда вот только?

— Все равно. Лишь бы здесь не оставаться. — Шустрик поднялся и выглянул наружу — день стоял хмурый и ненастный. — Смех и грех! Я собирался сказать, что сойду с ума, а сам забыл, что я и без того сумасшедший.

— Иначе ты бы ее и не увидел. Наверное, с тобой случился очередной припадок. Будь я тогда с тобой, ничего бы и не было.

— Это вряд ли. Как ни крути, а она была на самом деле. Такого не придумаешь. Раф, давай не будем больше говорить о ней. Лапы мои, как камень в воде. Нынче сильно похолодало. Не кажется ли тебе, что мы теперь как бы под водой — понимаешь, как на дне, в озере?

— Нет, не кажется. И позволь тебе напомнить, уж я-то бывал на дне…

— Я не то хотел сказать. Не сердись, Раф. Но отчего небо такое тяжелое и давит, давит? И запах какой-то хороший — чистый, ясный. Или я снова придумываю?

Раф резко выбежал наружу, понюхал воздух, пробежал несколько ярдов и напрягся, подняв нос к слабому, но крепчающему ветру.

— Шустрик, ну-ка выйди да посмотри! Тут что-то совсем непонятное.

Шустрик тоже вышел из логова и поднял морду к низким плотным тучам. Оба пса стояли молча, с опаской взирая на запад, где на фоне блеклого зимнего неба маячила плоская вершина Взгорья. Сколько видел глаз, горизонт скрывала мерцающая дрожь, безмолвное, непрестанное движение частиц, которые мелькали, искрясь, на всем пространстве от земли до нависших туч. Эта волна надвигалась, и Шустрик тихонько заскулил, поджав хвост. В ту же минуту она обрушилась на них, стремительная, как ласточка над вечерним озером, — пушинки и ледяные иголочки, колющие глаза, уши и голый череп, бесчисленные и мгновенные уколы холода на губах и влажном носу, — а холм, черневший на фоне неба, утонул в непрерывном, крутящемся потоке тающих частичек, размером меньше листьев, но больше пылинок или песчинок.

— Мухи, Раф! Должно быть, это белые мухи! Только молчат и не пахнут, как та призрачная собака. Раф, не отдавай им меня! Не отдавай…

— Пошли обратно, внутрь. Не дури! Кем бы они ни были, это никак не мухи. Глянь на землю. Видишь, они сразу исчезают.

— Нет, не исчезают, они превращаются в воду. Посмотри на свой нос… Нет, лучше на мой.

Раф с Шустриком следили за тем, как выемки между камнями постепенно заполнялись хрупкими, слабо поблескивающими кристалликами, которые крошились и появлялись снова, снова крошились и снова росли, слипаясь друг с другом, образуя легкие стоячие конструкции, словно кошачья шерсть, зацепившаяся за ветки кустарника.

— Зачем они так делают? — спросил Шустрик наконец.

— Наверное, хотят как-нибудь убить нас. Но теперь ясно, что они почему-то опасаются приближаться к нам. Может, они хотят устроить нам такой холод, что мы не выживем?

— Пока что такого холода нет. И тем более не было бы, будь у нас еда. Раф, скоро стемнеет. Пожалуйста, уйдем отсюда. Ну хоть куда-нибудь… Ничего не могу с собой поделать, я страшно боюсь. Да и ты боялся бы, если… ну, если бы видел ее… Понимаешь, у меня в ухе целый сад, — сказал Шустрик, снова выходя из логова. — Туда падают эти штуковины. Все кусты белые.

Минут двадцать спустя, бредя в сторону бледного, слабо видневшегося сквозь метель заката, Раф с Шустриком перевалили через северное плечо Взгорья выше Слеговой тропы и глянули вниз на бесчисленные крутящиеся снежинки, которые тут же исчезали, едва упав на темную поверхность Трясины.

— Где мы, Раф?

— Не знаю, как ты, а я куда дальше от какой-либо жратвы, чем хотелось бы.

— Жалко, лиса нет с нами. Он бы знал, что делать.

— С лисом это моя вина. Прости, Шустрик.

— Ладно тебе, Раф. Этим горю не поможешь. Ох, Раф! Мамочка моя! Глянь-ка, глянь! Вот зачем они это сделали! Соображают. Если они такие умные, отчего сразу не придут и не убьют нас?

Позади псов, вверх по склону, по которому они поднялись, тянулась цепочка четких следов, черные отпечатки лап на чуть припорошенной снегом земле. Две цепочки тянулись назад, до самого Зубчатого.

— Куда бы мы ни пошли! — вздохнул Шустрик. — Сразу ясно, где мы были и куда двинулись.

— Не так уж и ясно, — возразил Раф, немного подумав. — Тут они, пожалуй перемудрили. Разве не видишь, они все падают и засыпают наши следы.

— А когда кончат падать? Просто они пока выжидают.

— Не бойся, я найду на них управу и лису дам сто очков вперед. Мы еще поживем, Шустрик. Глянь-ка! В ручьях их нет. Они тают в воде. Вот мы и пойдем прямо по ручью. Видишь, никаких следов! Ты в порядке?

— Лапы замерзли, — вздохнул Шустрик, бредя в ледяной воде.

20 ноября, суббота

ОДИН ИЗ ЧУМНЫХ ПСОВ ИЗВЕСТЕН КАК «ЗЛОБНЫЙ И СВИРЕПЫЙ»

Сестра покойного хозяина рассказывает, почему она решила продать пса в Научно-исследовательский центр

Миссис Энн Мосс, делопроизводительница из Далтона-на-Фернессе, испытала вчера потрясение. В чем причина? Ей стало известно, что одна из собак, сбежавших из Центра ЖОП (жизнеобеспечивающих программ) в Лоусон-парке, Камберленд, известных миллионам читателей как «Чумные Псы», — не кто иной, как «Шустрик», фокстерьер, ранее принадлежавший ее брату, трагически погибшему в автомобильной катастрофе. Два пса, которые во время своего побега, совершенного под покровом ночи, вполне могли заразиться бубонной чумой, вот уже который день держат в страхе весь Озерный Край, беззастенчиво нападая на овец, уток и кур, а также досаждая фермерам и их женам разбойными набегами на одиноко стоящие дома.

— Моей вины в этом нет, — заявила миссис Мосс, приятная, располагающая к себе дама, с которой наш корреспондент встретился вчера в ее доме в Далтоне-на-Фернессе. — Этот пес всегда отличался злобным нравом, проявлял своеволие и непослушание, гонялся за кошками и мешал нам с братом жить. Честно говоря, мы держали его только потому, что у брата было очень доброе сердце и он не мог себя заставить избавиться от этой собаки. После аварии — которая, кстати, случилась из-за этого самого пса, но я не в состоянии говорить об этом — мне выпала печальная обязанность распорядиться имуществом моего несчастного брата. Естественно, взять такую собаку к себе в дом я не могла. Сначала я хотела было ее усыпить, но потом муж моей сестры, ветеринар, сообщил, что Центру требуется для научных исследований взрослая домашняя собака, и я решила, что такой выход будет лучше для всех, включая и саму собаку. Разумеется, я и помыслить не могла, что мой поступок, совершенный из самых лучших побуждений, приведет к столь трагическим последствиям, что служащие Лоусон-парка позволят собаке убежать. Я считаю их поведение недопустимо легкомысленным.

После беседы с миссис Мосс у меня не осталось никаких сомнений в том, что «Шустрик» — чрезвычайно опасная собака, способная…

— Хреново дело, — заметил Дигби Драйвер, гася сигарету в лужице на чайном блюдце. — Все это вырождается в какую-то тягомотину. Теперь позарез нужно чего-нибудь свеженького — перекинуть всю эту историю уровнем повыше. Снимочек собак в деле, неосторожное словцо какого-нибудь жоповца, официальное заявление Министра — в таком духе. Это, конечно, все равно не я буду описывать — но как раз сейчас нужна какая-нибудь такая фиговина, которая дала бы истории второе дыхание. Поблизости зарегистрировано странное заболевание, диагноз неясен? Нет, не пойдет, потому что, когда выяснится, что это никакая не чума, выйдет шмяк, а оно ведь непременно выяснится. Думай, сукин сын, думай…

71
{"b":"889","o":1}