ЛитМир - Электронная Библиотека

Размеренно похлопывая себя ладонью по лбу, мистер Драйвер отправился искать вдохновения у пивной стойки.

— Наверное, нам теперь уже никогда не найти лиса, — печально заметил Шустрик. — Будь я мышкой, я не добежал бы даже до желоба в полу. — Он сел и с тревогой посмотрел на небо. — Хорошо бы совсем умереть, прежде чем прилетят канюки. А то, знаешь, тук-тук, ням-ням… Кого первым съедим, Кривой Клюв, Рафа или Шустрика?

20 ноября, суббота — 21 ноября, воскресенье
Чумные псы - i_007.png

— Заткнись!

— А ты, Раф, не задумывался о том, что, когда мы будем мертвые, нам не надо будет ни имен, ни еды. Безымянные, как лис… Только ветер посвистывает в голых ребрах, как у той овцы прошлой ночью… Ничего от нее не осталось, только черви. Так и мы. Спасибо, здесь еще не дует: ветер такой, что и кошку снесет с холма прямо в озеро. Вот и я — мяу-ой-плюх-ох, что это со мной случилось?

Раф ничего не ответил, лишь некоторое время вылизывал ухо Шустрику, затем вновь уронил голову на свои онемевшие лапы.

— Раф, а ты…

— Я все еще чую запах той дряни, которую белохалатники напихали тебе в башку.

— Тебя-то не резали. Все резаные псы пахнут этой дрянью. А вот кабы тебя порезали, так ты бы тоже пах и не замечал этого запаха. Раф, а ты не думал, что именно из-за нас прошлой ночью все мусорные бачки оказались внутри домов, а не снаружи.

— Очень может быть. Ведь все они нас боятся.

— Значит, они знают — все знают! — что я убиваю людей?

Несколько мгновений спустя Раф снова погрузился в сон — неглубокий чуткий сон, измождение лишь чуть-чуть перевесило голод и присущий всякому вынужденному оборонять себя зверю страх, что его застанут врасплох и убьют, не дав пустить в ход клыки и когти. Шустрик вжался поглубже в щель между камнем и лохматым боком Рафа и тупо глядел через холмы и на чернеющее внизу озеро. Солнце, которое ранним утром ясно светило на чистом небе, теперь скрылось за облаками, напоминавшими цветом северное море. От холма к холму, сколько видел глаз, лежал белый, безмолвный снег, не знающий ни ненависти, ни жалости к живым существам, которых он убьет во время надвигающейся темной четырнадцатичасовой ночи.

— Я белохалатник, — сонно пробормотал Шустрик, глядя на отсвечивающую гладь Леверского озера, лежащего, словно дыра в черепе, меж белых, безмолвных берегов. — Мне сейчас надо придумать способ, как убить вас, двух песиков. Видите, я чистый и приятно пахну, как и положено. Посмотрите, я покрываю здесь все. Вы должны понимать, что я вполне сознаю свою ответственность за порученное мне дело. Мои опыты научили меня с уважением относиться к живым существам. Ваши жизни не пропадут даром. Даже косточки ваши пойдут в дело — вы должны этим гордиться! Позвольте, я объясню. Есть такие канюки, похожие на червей… летающие, конечно…

Из-за скалы показалась стая чаек, парящих в светящемся луче, высоко-высоко над сгущающимися внизу сумерками. Ни единое крыло не шелохнулось, покуда они скользили по темнеющей синеве, лишь распростертые маховые перья и белые хвосты поблескивали золотом по мере того, как птицы разворачивались к западу.

— О чем это я думал? — спросил себя Шустрик. — Опять эта мышка у меня в башке несет всякую чепуху. Оно и неудивительно — я совсем уже витаю в облаках. Мы столько прошли после встречи с той машиной на дороге, и ни крошки во рту с тех пор, ни тебе даже крышку мусорного бачка полизать. Никогда нам уже не завалить овцу, никогда… — Шустрик снова забылся, но тут же очнулся от крика пролетавшего мимо канюка. — Хватит с меня ходьбы по ручьям. Я, кажется, обронил свои мозги в воду. Ручьи эти прямо-таки текут у меня по извилинам. — Он глянул вверх. — Эти птицы — они так красиво парят. Они так похожи на эту белую штуку, которую люди разбросали вокруг, — такие же безмолвные, и ничего-то им не надо. Эти птицы лежат на небе, а белая штука на земле. А я вот когда-то лежал на тряпке. Интересно, откуда они прилетели? Может, и мы доберемся туда? Может, и Киф там? Если мы не отыщем лиса, а это уж вряд ли случится, мы умрем с голоду. Ох, голодно… Бедняга Раф, ему хуже моего.

Весь день Раф с Шустриком лелеяли несбыточную надежду отыскать хоть какой-нибудь след лиса. После нападения на машину прошлым утром они пересекли главную дорогу, обогнули с севера Трясину и побрели на юго-запад, вверх по лесистому склону Вольного утеса и дальше по болотам, южнее Высокой седловины, к захолустной деревушке Уотендлат, стоявшей над небольшим озерцом. Но и отсюда им пришлось убраться не солоно хлебавши, под злобный лай местных собак, хотя Раф с Шустриком долго дожидались темноты и прокрадывались к дому очень осторожно. Шумиха, поднятая Дигби Драйвером, привела к тому, что тут, равно как и во многих других селениях Озерного Края, даже мусорные баки забрали в дома. Не говоря уже об утках и курицах, для обеспечения безопасности которых были приняты надлежащие меры.

Теперь оба пса были куда слабее и значительно более истощены, нежели в то утро, уже более недели назад, когда Рафу удалось убить овцу над Бычьим утесом, — лапы сбиты, почти полная безнадега, бессилие и усталость. Чуть позже, когда взошла луна, Раф с Шустриком обследовали мрачный, засыпанный снегом холм, но не обнаружили ни одной овцы, за исключением давным-давно обглоданного скелета, лежащего в клочьях сырой, полусгнившей шерсти. Оставив надежды на овцу, псы отправились на юг, пересекли Луговую речку, бредя по снежному крошеву и шуге, которая таяла прямо под лапами, погружавшимися в обжигающую холодом воду. Когда они сообразили, что вновь оказались подле Бычьего, Раф опять вспомнил о лисе. Отчасти вынужденно, видимо, из-за хоть и оскорбленного, но воистину песьего чувства верности и долга, которое до сих пор заставляло его стыдиться бегства из Лоусон-парка, прочь от железного бака, Раф вновь принялся клясть себя за ссору с лисом и настоял на том, что так или иначе лиса следует отыскать и уговорить остаться с ними. Кроме того, не исключено было, что лис мог вернуться в старое логово и сам. Поэтому, когда луна села, Раф с Шустриком направились назад, тем же путем, каким они пришли сюда от Грая и Бурого кряжа. К полудню следующего дня голод стал нестерпимым. Над Леверским озером они улеглись на отдых, и Шустрик как-то по-дурацки, самым легкомысленным образом провел все это время в пустой болтовне обо всем, что приходило ему на ум, покуда Раф спал, поеживаясь на холодном ветру, который задувал в этих высоких скалах.

— Как думаешь, Раф, мы станем призраками? — спрашивал Шустрик, ерзая, словно щенок. — Раф, я спрашиваю, станем ли мы призраками? Не желаю быть призраком и пугать других собак! Глянь-ка, облачко розовое плывет, вон там, справа, повыше белых птиц. Спорим, что Киф на нем? Хорошо бы нам попасть туда, откуда летят эти птицы. Там, наверное, теплее. Там ихний табачный человек дает им… Слушай, Раф, а я могу помочиться сзади на скалу, глянь-ка… — Шустрик кувырнулся и встал с белой шапкой на голове. Стряхивая снег, он вдруг замер и с удивлением осмотрелся вокруг. — Слушай, Раф, до меня только сейчас дошло, где мы с тобой находимся! Раф! Помнишь тот день, первый день нашего побега, когда мы гоняли овцу и пришел пастух, а потом две собаки так рассердились на нас? Это то самое место, помнишь? Это озеро и скалы, глянь, а вон там ручей. Интересно, почему я сообразил лишь сейчас? И еще, куда подевались овцы? На небо улетели, что ли?

Покуда Шустрик так разговаривал, в просвете между тучами выглянуло солнце и заблестело на зеркале далекого озера. Донесся запах сигарет и звук топающих башмаков. Сперва появилась синяя тень, а затем и человек — тот самый человек, о котором говорил Шустрик, — вывернул из-за скалы и стоял неподвижно спиной к псам, внимательно глядя куда-то за озеро. Рядом с ним был один из двух псов, которые так сердились на них, когда Раф с Шустриком гоняли овец. Увидев их, пес остановился и глухо зарычал, в ту же секунду человек повернул голову и тоже увидел их.

74
{"b":"889","o":1}