1
2
3
...
17
18
19
...
63

Роскошной эту девушку не назовешь, но она была вполне привлекательна. Мягкие черты лица, фигура слегка расплылась. Должно быть, два-три раза в неделю по двадцать минут бегает трусцой и вознаграждает себя за подвиг мороженым и шоколадкой. Верит в наследственность и любит порассуждать о своем метаболизме. Наверное, получила приличное образование, и работа у нее приличная, и сама она — вполне приличная девушка. Очень даже приличная. С какой стати ей вздумалось прокатиться на такси с иностранным журналистом?

— Вы, кажется, хотели поговорить? — напомнил я.

Она поспешно оглянулась, одарила меня взглядом больших темных глаз, потом предостерегающе глянула на водителя, подняла руку в перчатке и поднесла указательный палец к губам.

Я пытался угадать, кем она работает, из какой семьи, кто такая. Не из моих поклонниц — слишком стара, но слишком молода, чтобы обращаться ко мне за советом, как быть с дочерью-подростком, которая наголо обрила голову и отзывается исключительно на прозвище «Рок-Конфетка». Стандартный наряд и прическа — одна из вездесущих токийских ОЛ, замученных Офисных Леди, исполняющих тяжкие секретарские обязанности в больших корпорациях и правительственных учреждениях. Вместе с тем, на ее лицо не легла печать вечной усталости, которая так характерна для ОЛ. Девушке под тридцать или чуть за тридцать. В целом она выглядела слишком нормально — удосужься я подумать, я бы понял, что это вовсе не нормально.

Наконец такси остановилось. Как только автоматические двери отворились, девушка выскользнула наружу, даже не поблагодарив шофера. Я потянулся за бумажником.

— Дама уже заплатила, — отмахнулся водитель. Пожав плечами, я убрал бумажник.

С минуту мы постояли у входа в какой-то парк, огляделись по сторонам. Мне показалось, что я тут раньше бывал, но я бы не стал утверждать наверняка. Токио меняется с ошеломительной скоростью — приезжаешь через год, а все уже по-другому. Моя спутница повернулась и пошла по усыпанной гравием дорожке, и я последовал за ней.

Зима, будний день, парк почти пуст. Мы шли рядом по тропинке между голыми деревьями, печальными и приземистыми на фоне хаоса небоскребов, закрывавших горизонт. Казалось, этот парк просто забыли, пропустили, в спешке асфальтируя и застраивая каждый квадратный фут долины Канто.

Мы поднялись на невысокий холм. Внизу виднелся пруд для уток — в западном стиле, со скамейкой на берегу. Миллионы людей в городе, а здесь — никого. Даже вода в пруду какая-то одинокая.

Девушка обернулась ко мне, будто хотела что-то сказать, но передумала и пошла вниз, к пруду. Она шагала так решительно, что мне показалось: она сейчас и в пруд войдет, будет уверенно и равномерно рассекать пруд, пока вода не поднимется ей до подбородка, не накроет с головой, пока девица вовсе не исчезнет из виду.

Но она присела на краешек скамьи, и я покорно сел рядом. Пару раз глубоко вздохнув, она сняла перчатки и засунула их в карман пальто. Я видел, как ходит ее горло, — она все пыталась заговорить и не могла. Сложила руки на коленях, уставилась в воду.

И что, она так и не перейдет к делу? Завезла меня в такую даль, а теперь пороху не хватает? Я тоже не знал, с чего начать разговор, так что сидел себе тихо и смотрел на легкую рябь. Гудел ветер, за ним различался отдаленный шум транспорта, глухой рокот, изредка прерываемый воем сирены. Но для огромного города здесь — полная пастораль.

— У моего дедушки это было почти самое любимое место, — заговорила вдруг девушка.

Я не ответил, даже не поглядел на нее, боясь малейшим жестом помешать ей, остановить прорвавшийся наконец поток слов. Пусть продолжает.

— Дедушка приводил меня сюда, когда я была маленькой. Два раза, кажется. А когда я стала старше, мы приходили сюда часто. Бабушка давно умерла. Дедушка кормил уток. Сегодня уток нет, но иногда они еще прилетают. Летом, наверное.

Я закивал, стараясь представить себе этот пруд вместе с утками.

— Когда я была маленькой, он мне сказал: это его почти самое любимое место на земле. Я думала, он шутит. Но года два назад он повторил слово в слово: «Это мое почти самое любимое место на свете».

Она чуть помедлила, призадумавшись, а я снова огляделся, пытаясь понять, чем это место так привлекло дедушку. Скучновато, словно подавленный зевок. Интересно, смутно подумал я, какое место было у него самое любимое?

— Я прожила с дедушкой три года, после того как мама заболела. Может быть, он вам рассказывал?

— Простите, пожалуйста, — сказал я, — разве я знаком с вашим дедушкой?

Тут она растерялась. Посмотрела на меня, ожидая какой-то подсказки.

— Вы познакомились с ним в горах, — напомнила она. — В горах Хоккайдо.

Отвела взгляд, и тут же снова посмотрела мне в лицо.

— Он умер в вашем номере.

Эд, мой редактор, — сирота с рождения. Он целую историю придумал, как его мать вынуждена была отказаться от ребенка, потому что не могла разыскать отца. Не то чтобы отец ее бросил или мать попросту не захотела возиться с маленьким Эдди, — нет, всему виной роковая случайность: телефон затерялся, поезд опоздал. Трагическая невстреча, выверт судьбы. Деталей в этой повести не хватало, правдоподобия тоже, но кто отважится уличить сироту во лжи? Тем более когда сирота платит вам жалованье.

За отсутствием собственных предков Эд с особым почтением относился к родству и родительской ответственности. Оно бы прекрасно и замечательно, одна беда: всякую женщину, позвонившую в редакцию, он принимал за брошенную мной будущую мать и считал своим моральным долгом снабдить ее моим телефоном и подробными указаниями, где меня найти. На самом деле я отнюдь не столь распутен или легкомыслен, особенно с тех пор, как забыл о гейшах, однако Эд раз и навсегда отождествил меня с бросившим его отцом и бдительно следил, как бы я не бросил еще кого-нибудь.

Однажды по пьянке он назвал меня папой. Не в шутку, без всякого там подвоха. Мой начальник, пятнадцатью годами старше. Об этой минуте мы оба предпочитаем не вспоминать.

Вот таким образом девица и вышла на мой след. Побеседовала с дежурным в гостинице, расспросила его в подробностях о смерти деда. Дневной Менеджер, словоохотливый как всегда, упомянул репортера из знаменитого журнала «Молодежь Азии». Даже если он при этом не назвал моего имени, этого было довольно: девушка позвонила в Кливленд Эду, спросила о «вашем корреспонденте, проживающем в отеле „Кис-Кис“», и получила всю информацию.

Ее зовут Сэцуко Нисимура, наконец-то удостоился я узнать. С дедушкой она последние два года не виделась и даже не знала, что он перебрался в Хоккайдо, пока ей оттуда не позвонили. Прежде они были очень близки, но два года назад разошлись. Были нелады, пояснила она мне на скамейке в парке возле заброшенного, без уток, пруда.

Я рассказал, как ее дед принес мне в номер полотенца и рухнул на пол. Его попытку поговорить о бессмертии я не упомянул, как не упомянул визитку и последние слова умирающего.

Сэцуко примиренно кивала, снова извинялась за то, что нарушила мои планы на утро. Я заверял ее, что никаких особых планов и не было, извинялся за то, что не успел ближе познакомиться с ее дедом. Мы всего лишь обменялись парой слов, сказал я. Мне показалось, он был милый, приятный человек.

Тогда она спросила, видел ли я, как дух ее дедушки покинул тело.

Я признался, что не видел, и на этом и без того нелегкий разговор заглох окончательно. Сэцуко отвернулась от меня и тихо заплакала.

В этот момент я готов был показать ей визитку с телефонным номером, но что-то меня остановило. Смерть дедушки и без того подкосила бедняжку, к чему ее еще грузить. Конечно, она могла бы мне рассказать про эту картинку с птичкой, а может быть, даже знала, откуда эта же татуировка взялась на плече Ёси, но как-то некрасиво допрашивать молодую женщину, которая плачет на скамейке в парке.

После долгой паузы госпожа Нисимура вдруг встала, снова извинилась, поблагодарила меня, извинилась еще раз.

18
{"b":"892","o":1}