ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Самым тяжким из всех злоупотреблений в сфере закона была «поддержка», практика, когда истцы обеспечивали вооруженную поддержку могущественного соседа. Страна была полна капелланов и рыцарей, которые привыкли обогащаться через грабеж и выкуп, а также распущенных солдат того же сорта, что и наемники, которые разграбили Францию. Предлагая им свою поддержку и защиту, любой сельский магнат, особенно на беспокойном западе и севере, мог поднять частную армию, с помощью которой заставить и надуть своих более слабых соседей, прикрываясь формулой закона. С такой бандой ливрейных разбойников – набираемой по той же системе контрактов, что и королевская армия – в неконтролируемой сельской местности было легко захватить землю соседа или его скот по сфабрикованному обвинению и затем запугать свидетелей, обеспечить ложные улики, протоколы и подкупленных судейских чиновников, чтобы гарантировать вердикт, подтверждавший свершившийся факт. Проповеди того времени полны жалоб на «служащих могущественных людей, которые носят их ливреи, которые, под видом и при помощи закона грабят и обирают бедняков, избивая их, убивая их, выгоняя их из своего дома и лишая их своей земли». Время от времени, после особенно дерзких нарушений правосудия, разозленный парламент мог заставить официальные власти предпринять какие-либо меры. Один статут, принятый в начале царствования Ричарда II, говорил о практике, по которой лорд мог дать своим соседям «шапки и ливреи... с такой договоренностью, что каждый из них будет поддерживать его во всех ссорах, правых или нет»; другой статут жаловался на тех, что «желая получить поддержку своих действий, собирались вместе в большом количестве людей и лучников, как на войне... и, отвергая закон, отправлялись такой большой толпой... и захватывали владения и вторгались в различные маноры и другие земли... и насиловали женщин и девиц... и избивали и калечили, убивали людей, чтобы получить их жен и имущество»[480]. В 1378 году Общины создали специальную комиссию, которая должна была объехать все страну с целью восстановления порядка. При этом из этого мало что вышло. Ибо еще не существовало национальной армии или полицейской силы, и никто не смел навлечь на себя гнев соседа, который мог использовать наемников для привлечения закона на свою сторону. Единственно благоразумным поступком было искать защиты последнего.

Метод Эдуарда по замене разваливавшейся феодальной военной системы другой, при которой можно было платить богатым и воинственным с целью найма солдат на основе расчета наличными деньгами, создал проблемы, которые находились вне пределов контроля короны. Другое нововведение Эдуарда – магистраты, состоящие из местного джентри, – также не было реализовано. В начале царствования Эдуарда III, следуя прецеденту, созданному его дедом, было постановлено, что «в каждом графстве добрые и законопослушные люди, которые не поддерживают грязных взяточников, должны быть назначены для поддержания мира». Спустя поколение, этим хранителям мира, как их называли, была дана власть расследовать уголовные преступления и проступки, а в 1359 году их функции были объединены с функциями тех судей, которые осуществляли введение Статута о рабочих. Установленные как суд Четвертных Сессий, чтобы они встречались подобно комиссионерам по рассмотрению рабочих дел каждые три месяца, им была передана большая часть уголовной юрисдикции, осуществлявшейся судами графства. Прямо ответственные перед короной и, после обращения к Общинам, получавшие жалования как рыцари от графства во время своих заседаний по ставке четыре шиллинга в день на каждого рыцаря, два – сквайра и шиллинг – для клерка[481], назначалось «три или четыре достойных человека от каждого графства», чтобы заседали в качестве судей, вместе с местным лордом и другими «обученными закону». Они должны были «расследовать все то, что касается мародеров и грабителей, бывших за пределами страны, и теперь вернувшихся, и тех, кто отправился бродяжничать и не работает, как они привыкли, и помещать их в тюрьму с той целью, чтобы эти люди не нарушали ни мир в графстве, не мешали ни купцам и другим людям проезжать по королевским дорогам».

Но в этом судьи мало преуспели. Нося ливрею местных магнатов, распущенные солдаты оказались самой большой угрозой чем когда-либо. Не имея никакой полицейской силы, кроме приходских констеблей, судьи не могли ничего сделать против данных закоренелых сторонников беззакония, которые иногда включали и самого лорда, с которым судьи заседали, и неизменно соседей, у которых они искали руководства в мире и войне и чьей доброй воле они были обязаны своим назначением. Главным занятием для новых судей стало введение постановлений против вилланов и ремесленников, которые воспользовались преимуществом недостатка рабочей силы по всей стране, чтобы улучшить свое положение. При этом, поскольку они сами являлись работодателями, в чьих интересах издавались данные постановления, вместо того чтобы навести порядок в неспокойной округе, они со всем негодованием обрушились на простолюдинов.

* * *

Крестьянину главным намерением закона казалось его угнетение и поддержание его рабского положения, которое лишало его свободы и возможностей. Через тридцать лет после принятия первого статута о рабочих судами было рассмотрено почти девять тысяч случаев о применении статута и почти во всех из них дело было решено в пользу работодателя[482]. Когда бедняк появлялся на ассизах или в Вестминстер-холле, он сталкивался с «огромной бандой» клерков, которые что-то писали и выкрикивали имена, его теребили навязчивые солициторы, привратники, приставы и судебные посыльные в поисках денег и чаевых, и, как истец в стихотворении Джона Лидгейта «London Lackpenny», после обращения к судье в его шелковой шапке, он понимал, что без возможности заплатить за профессиональный совет он ничего не достигнет:

«Я рассказал как мог ему о деле,
О том, как вор лишил меня всего добра;
А он ведь даже не раскрыл и рта,
А денег было мало, хватало еле-еле».

При этом дух общего права был совсем не в пользу крепостных. Несмотря на сильный классовый уклон и интерес его исполнителей, он все же инстинктивно развивался по направлению к свободе. Именно этим он отличался от гражданского права континентальных королевств, которое произошло от римского имперского права и было порождением цивилизации, чьей основой являлось рабство. Английским идеалом считался «свободный и законный человек» – Liber et legalis homo – облеченный правом равного правосудия, ответственный за действия других, только если он приказывает или одобряет их, и считается законом разумным и ответственным и, как таковой, предполагается к исполнению своей роли в управлении правосудием через представление местной общины перед королевскими судьями и оказании им помощи в определении фактов. Хотя многие когда-то свободные крестьяне стали зависимыми во времена феодальной анархии темных лет[483] и затем они были лишены своих вольностей при жадных завоевателях норманнах, но дух общего права уже предоставлял крепостному крестьянину права, которые им рассматривались как всеобщее наследие. Оно обращалось с крестьянином как со свободным при его сношениях со всеми, кроме своего лорда, защищая его даже от преступлений последнего и оправдывая его в вопросах, касающихся феодального статуса, держания, например, если речь шла о незаконнорожденном ребенке, из родителей которого один был свободен, то ребенок этот тоже должен был быть свободным, что противоречило повсеместной практике. И хотя оно навязывало крепостничество там, где оно могло быть доказано, оно все же толковало любой признак свободы как доказательства оной. Оно позволяло лорду, чьи крепостные бежали из его «вилланского насеста», получить приказ de nativo habendo, обязывающий шерифа поймать и передать беглеца обратно лорду, но оно позволяло и крестьянину получить приказ de liberate probanda, который оставлял его на свободе до тех пор, пока лорд не докажет в королевском суде право на его возвращение. «Изначально, – говорит судья Херл на процессе в царствование Эдуарда II, – все люди в мире были свободными, и закон настолько благоволит к свободе, что тот, кто однажды становится свободным или обнаруживается, что он принадлежит к свободному состоянию, в судебных записях должен оставаться свободным всегда, только если какое-либо его собственное действие не приведет его к состоянию виллана»[484].

вернуться

480

Jusserand, English Wayfaring life in the 14th Century, 149-150, McKisack, 206-7, G. M. Trevelyan, England in the Age of Wycliffe, 59-60, 64-65, Cohen, 465-66. «И тогда вошел Мир в парламент и представил билль о том, / Как Неправда против воли взял у него жену, / И как он лишил девственности Розу, возлюбленную Реджинальда, / И Маргариту, несмотря на их сопротивление / И моих гусей, и моих поросят забрали его товарищи / Я не осмелился из страха перед ним пи драться с ним, ни браниться / Он взял у меня на время лошадь и не привел ее домой, / И не заплатил мне и фартинга, потому что я не умел с ним тягаться / Он подговаривает своих людей убивать моих слуг / Он покупает продукты прежде, чем они придут па мои рынки, и заводит драку на моем базаре, / И выламывает двери у моей житницы, и уносит мою пшеницу, / И дает мне только бирку за десять четвертей овса!» Visions from Piers Plowman (transl. Into modern English by Nevill Coghill), 34-35. (Перевод Д. M. Петрушевского).

вернуться

481

Tout, Chapters III, 184.

вернуться

482

Hilton and Fagan, 27.

вернуться

483

Cm. Makers of the Realm, 119-123.

вернуться

484

Y. B., 3 Ed. II, 94 (Selden Society), cit. Bennett, 309.

142
{"b":"89397","o":1}