ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Жизнь Пи
Спокойно, ты справишься!
Эон. Исследования о символике самости
Ты – богиня! Как сводить мужчин с ума
История елочных игрушек
Чудовище
Наследник в довесок, или Хранитель для дракона
Десятый остров. Как я нашла себя, радость жизни и неожиданную любовь
#СИЯТЬ ВСЕГДА. 150+ простых рецептов косметики HAND MADE
A
A
* * *

Наконец, Эдуард мог разобраться с Францией. Годом ранее, когда и запад, и север еще были охвачены мятежом, он был рад предложению папы выступить в качестве арбитра спора, поскольку тот желал помирить воюющих королей и направить их в крестовый поход против восставших сицилийцев и их испанского, короля. Но так как война складывалась в его пользу, Филипп отказался. Теперь, со всеми доступными ему ресурсами королевства, Эдуард планировал атаковать француза из Гаскони и Фландрии, чей граф, под давлением английского эмбарго и возмущения торговцев, его подданных, в конце концов набрался мужества, чтобы бросить вызов своему французскому суверену и присоединиться к союзу против Филиппа. В ответ Эдуард обещал прийти на помощь с огромной армией.

Чтобы собрать деньги, не упустив замечательной возможности, как считал Эдуард, был созван парламент в Бери Сент-Эдмунде. Но ситуация прошлого года не повторилась. Хотя магнаты неохотно пообещали отдать двенадцатую часть доходов, а горожане – восьмую, Церковь наотрез отказалась предоставить пятую часть, о которой просил король. Представители низшего духовенства, которых постоянно просили выплачивать и королевские, и папские налоги, жаловались, что их карманы опустошены последней ссудой Короне. В то же время прелаты апеллировали к булле, которую издал новый папа, Бонифаций VIII, запрещающей выплату налогов светской власти без его разрешения. Поборник самых крайних претензий Церкви, прелат из аристократического рода, Бонифаций составил свой декрет, позже названный по начальным словам Clericis laicos, чтобы остановить постоянное опустошение церковной казны королями Франции и Англии для финансирования своих светских войн.

Но Эдуард чувствовал, что может справиться с бунтом Церкви. Благодаря вековому совершенствованию светских институтов королевства, король был гораздо сильнее, чем правитель времен Бекета. Прошли времена, когда недовольство папы могло заставить императора стоять босиком на снегу или подставлять спину ударам монашеских плетей. Новому примасу, Роберту Уинчелси, Эдуард дал два месяца, чтобы рассмотреть дело. Когда в январе 1297 года духовенство вновь собралось в Лондоне и, ссылаясь на папскую буллу, отказалось оказать помощь, король освободил ее из-под защиты закона. Любой клирик, не предоставивший приказ, подтверждающий то, что он заплатил налог, мог преследоваться королевским судом. Держатель Церкви мог не платить ренту и не исполнять повинностей, в которых он нуждался, а его собственность могла перейти в руки любого, кто хотел бы захватить ее силой. «Если они не хранят верности, в которой они поклялись мне в обмен на свои бенефиции, – возвещал Эдуард, – я им ничем не обязан».

Объявив духовенство вне закона, король поставил его в крайне сложное положение. Он находился в замке Акр на пути к Уолсингему, когда послал свой ультиматум, а затем продолжил свое паломничество, как будто не произошло ничего особенного. Через несколько дней посыпались заявления о повиновении. Собор в Йорке, во главе с митрополитом и баснословно богатым епископом Даремским, сдался первым. Чтобы примирить повиновение папской булле с обязанностями перед Короной, духовенству было позволено платить пятую часть не как налог, а как штраф, выплачиваемый за собственность. Даже архиепископ Уинчелси, а также старый и очень почтенный епископ Линкольнский, Оливер Саттон, сначала отказавшись уступить, чувствовали себя обязанными позволить своим подчиненным действовать, как диктует их совесть[203]. «Пусть каждый спасает собственную душу», – сказал он.

Хотя Эдуард добился денег от церкви, сопротивление архиепископа повлекло за собой череду опасных последствий. В день, когда духовенство было объявлено вне закона, граф Линкольна потерпел сокрушительное поражение при Бельгарде в Гаскони – совпадение, ставшее знамением в ту суеверную эпоху. Когда шотландцы совершили набег на Тайнсайд, предав огню аббатства и школы и угнав скот, каждый англичанин, даже очень прижимистый, почувствовал, что должен заплатить налог, чтобы защитить себя. Однако совершенно иное он думал, когда просили деньги на возвращение личных доминионов короля где-то за морем, в чужом королевстве, где ни он, ни его родные никакой собственностью не обладали. И в мерах, предпринятых для осуществления того, что король, в отличие от своих подданных, считал государственной необходимостью и к которым он пришел в результате трехлетней войны с Францией, Уэльсом и Шотландией, Эдуард зашел слишком далеко, гораздо дальше того, что его подданные считали законным или допустимыми. Гасконская война стоила более Ј 400 тысяч; доходы перестали покрывать расходы, а увеличивающийся долг итальянским банкирам стал непомерным. Налоги, собиравшиеся чиновниками графств и сотен и непрестанные требования зерновых, скота и других вещей, необходимых для армии, – древнее право королевских «реквизиций» в военное время – волновало даже самых покорных подданных. В балладе того времени безземельный крестьянин жалуется, что он не может дальше жить, засевая поле оставшимися после сбора колосьями, «ведь каждое четвертое пенни надлежит отдать королю». За три прошедших года взимался налог на движимое имущество: случай беспрецедентный. Налог на шерсть – maltote или «злая пошлина», как его называли, – причинил ущерб каждому владельцу овец в королевстве. В результате шумных протестов он был снижен с пяти марок за мешок до трех, но даже это казалось тяжелым бременем, так как богатые продавцы шерсти просто переложили эту ношу на плечи производителей за счет снижения цены. В феврале 1297 года Эдуард приказал все существующие запасы шерсти выставить на продажу в течение месяца в назначенных портах и лишь по предъявлении ярлыка казначейства вывозить в Нидерланды, чтобы добыть денег для своих союзников и финансировать ведущуюся кампанию во Франции.

В мае король поступил еще более деспотично. В поисках расширения основы военной мощи своего королевства и надеясь взять на поля Фландрии, где тяжелая кавалерия могла бы сыграть решающую роль, больше рыцарей, чем мог представить истощенный феодальный набор, Эдуард приказал шерифам призвать в Лондон не только своих военных вассалов, но и всех фригольдеров с земельными наделами, приносящими более Ј 20 в год. «Так как они могли бы, – отмечал он, – пригодиться... чтобы отправиться вместе с нашей персоной ради спасения и защиты их самих и всего нашего королевства... и быть готовыми отправиться с нами в чужие страны». Хотя такой призыв и входил в число королевских прерогатив, все же он противоречил каждому правилу и нормам феодальной процедуры. Он вызвал негодование не только у тех, кто попадал под призыв (большинство из них владело достаточными средствами, чтобы взять на себя такую обязанность), но также и у магнатов, увидевших в этом вторжение в сферу их привилегий и угрозу их власти и независимости. Ведь если король мог собрать конное войско, не опираясь на феодальный призыв, их военная монополия, уже ослабленная новыми методами воинского набора, была бы окончательно утрачена.

Самый крупный из магнатов, граф Глостера, умер год назад, смирившись после женитьбы на дочери короля и унижения в суде в Абергавенни. Но дух независимости, столь свойственный ему, унаследовали два маркграфа, Роджер Биго граф Норфолка и Хамфри де Боэн, граф Херефорда. Обоим казалось, что они пострадали от ущемления их прав королем: маршал Норфолк из-за того, что в последней валлийской кампании он был назначен на должность одного из командиров вместо полагавшегося наследственного звания правой руки короля; констебль Херефорд – из-за того, что был, по его мнению, несправедливо наказан за свои действия против Глостера пять лет назад. В начале марта произошел инцидент в Солсбери, когда король приказал маршалу возглавить военную операцию в Гаскони, в то время как сам намеревался отправиться во Фландрию. Байгод отказался, ссылаясь на то, что в соответствии с долгом может служить за пределами государства лишь под личным командованием короля[204]. Эдуард рассердился и, сыграв на имени графа, угрожал ему: «Ей-Богу, сэр граф, или ты поедешь, или тебя повесят!»[205], на что Байгод ответил: «Не считая того, сэр король, что я и не поеду и не буду повешен!» После чего он отбыл в свои наследственные земли в Южном Уэльсе, где позже к нему присоединился и констебль. Вместе оба магната созвали личный парламент своих собратьев-маркграфов в Уайрском лесу и договорились принять меры в ответ на революционные требования своего суверена. Когда в июле крупные вассалы и фригольдеры, получавшие доход более Ј 20, собрались по призыву короля у стен собора св. Павла, и маршал, и констебль полностью отказались как присоединиться к ним, так и выполнить свой наследственный долг, ибо их призвали не так, как этого требовала процедура феодального призыва. После нескольких попыток заставить их пересмотреть свое решение, король освободил их от обязанностей и назначил других маршала и констебля на их место.

вернуться

203

Эдуард позволил своим чиновникам договориться с друзьями епископа, с помощью которых они взяли лишь ту часть его имущества, которая была необходима для уплаты налога. Rosalind Hill, Oliver Sutton, 4.

вернуться

204

«Я с радостью отправлюсь с Вами, мой король, несясь перед Вами в авангарде, ведь это моя обязанность по наследственному праву». Walter of Hemingburgh (ed. H. С. Hamilton II, 121) cit. Barrow, 379.

вернуться

205

«By God, Sir earl, thou shalt either go or hang!» – имя Байгод звучит так же, как выражение «ей-Богу». – Прим. ред.

45
{"b":"89397","o":1}