ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Снеговик
Макраме. Самое полное и понятное пошаговое руководство для начинающих
Покоривший волну
Зачем мы говорим. История речи от неандертальцев до искусственного интеллекта
Лига выдающихся декадентов
Невероятная история медицины
Сама виновата
Мадьярский рикошет
Спасать жизни – моя профессия
A
A

— Ваш бокал, сударь, — торжественно объявил он, доверху наполняя его вином — Как вы и заказывали. За счет заведения.

Кельд также торжественно, не торопясь, осушил бокал. Корчмарь принял у него опустевший бокал, отступил на шаг и низко поклонился. И не было в поклоне его никакого раболепия, только безграничное уважение и благодарность. Кельд поклонился в ответ и шагнул к двери.

— Эй, ты, чучело, — остановил его голос сопляка. — А ты случаем, не педик? Больно похож…

Почему этот мир так устроен, что всегда найдется кто-нибудь, для кого в радость смешать песню с дерьмом? Кельд, снисходительно усмехнулся, глядя ему в глаза.

— А давай вот у нее спросим, кто из нас мужчина, а кто педик, — он кивнул на служаночку, чьи глаза с восторгом и обожанием ловили каждое его движение. — Что скажешь, солнышко?

Она ничего не сказала. Просто бросилась к нему и от всей души расцеловала. Не удостоив растерянного молокососа даже взглядом.

Кельд, посмеиваясь, прикоснулся ко лбу, словно поправляя несуществующую шляпу. И вышел за дверь. Он наслаждался ситуацией, наслаждался жизнью. Ему казалось, что он спал все эти годы… и только лишь теперь проснулся.

…Все перемены — к лучшему…

Ночь 2

Аскарон проснулся на закате. Солнце только что исчезло за горизонтом, темнота еще не успела черным плащом накрыть землю. Вампир был сыт и настроен благодушно. Правда, от выпитого вчера бродяги воняло немилосердно, но он давно уже привык не перебирать пищу. Лучше б, конечно, полакомиться кровью принцессы, да где ж ее взять? Да и если вдруг чудом найдется какая, духами от нее будет нести ничуть не меньше, чем от бродяги — помойкой и сортиром. Сильные запахи, неважно какие, обоняние вампира раздражали.

Аскарон выбрался из-под одеяла. Нет, вампиры спят отнюдь не в гробах. Впрочем, он мог бы спать и в гробу, особой разницы он сейчас не видел. Просто сон в кровати и непременно под одеялом стал для него своего рода привычкой, и он вовсе не собирался от нее отказываться. Теперь он понимал, почему люди так заботливо относятся к своей постели. Чтобы сны были слаще. Красивый и интересный сон нипочем не придет к спящему, если постель его неуютна. Вампир вздохнул с сожалением. Ему сны давно уже не снились. С тех самых пор, как он перестал быть человеком.

…Когда девушка, по которой он сходил с ума, обнажила клыки и нежно сказала: «Иди ко мне!», он оцепенел. Не было страха, ужаса смерти, только странное оцепенение. Он шагнул вперед, не сводя с нее восхищенного взгляда. И она запела. Запела не Песнь Предвкушения, а Песнь Крови. Тогда он не видел разницы, да и не мог видеть. Волна вибрирующих звуков, вызывавших ужас и восторг, окатила его, добралась до сердца. Он всегда сходил с ума от прекрасной музыки, а эта была верхом совершенства. Задыхаясь в экстазе, он сам подставил ей горло. Ее язык, ласкающий его шею… Волосы, черной волной накрывшие его лицо… Глаза, в которых была Ночь… Короткий, восхитительный в своем совершенстве миг боли… Он закричал бы от наслаждения, если б мог кричать. Струйка крови, фонтаном бьющая из сонной артерии….

«Ты — мой», — шепнула она, блеснули в полумгле клыки.

«Я — твой», — шепнул он в ответ.

…Люди называют это инициацией. И здесь они правы, вампир может сделать вампиром любого человека. Не часто, раз в примерно в сто лет. Он, Аскарон, хоть и прожил уже два столетия с лишним, до сих пор не инициировал никого. Просто не попадалось никого, кто заслуживал бы бессмертия. Они, вампиры, лучше людей во всем. Хотя и плата за бессмертие высока. К примеру, ему сильно не хватает его сказочных снов. Казалось бы, мелочь, но он тосковал по ним уже два века. И солнце. Солнечный свет был частью его человеческого прошлого, теперь он ему недоступен. Если что и может убить вампира, то это солнечный свет, да еще серебро. Аскарон бросил взгляд на серебряный подсвечник, оставшейся от прошлой жизни. Серебро он раньше обожал, предпочитая золоту. Впрочем, эта потеря его не огорчала.

Все перемены — к лучшему…

Теперь он свободен, свободен по-настоящему. Свобода — это одиночество. Свобода от чувств, от своих и чужих. Свобода от людей, близких и прочих. А высшая свобода — свобода от смерти

Он достиг ее, и нисколько об этом не жалел.

Он недовольно сморщился. Один минус во всем случившемся был. Скука, вечная спутница свободы, не обделяла его своим вниманием.

Что ж, сегодня он не голоден, не мешало бы как следует повеселиться. Заставить подвыпивших гуляк барахтаться в грязи, попугать молоденькую шлюху или просто покувыркаться с ней в постели до рассвета. Вампиры, в отличие от людей, усталости не знают. Хотя и удовольствие от секса получают лишь тогда, когда он приправлен изрядной порцией крови. Восхитительной, нежной, манящей крови…

Людям столь сильные наслаждения не доступны. Бескрылым не увидеть неба. Пусть он не чувствует больше вкуса обычной пищи, и даже к деликатесам стал равнодушен. Пусть вино больше не горячит холодное сердце. Зато его пьянит вкус крови, цвет ее и запах!

Все перемены — к лучшему!

День 3

Утреннее солнце ласково заглянуло ему в глаза. Кельд недовольно пробурчал что-то, перевернулся на другой бок. Лежать было неудобно, вдобавок, он сообразил, что спать ему уже не хочется.

Кельд открыл глаза.

Он лежал на телеге. Заботливо подстеленная солома лукаво щекотала шею. Возница, седоусый крестьянин, чем-то неуловимо похожий на лечившего Кельда знахаря, немедленно обернулся к нему, чуть потянув на себя вожжи.

— Проснулись, сударь? Ох, и сильны вы, столишные спать, право слово!

В голосе его таилась легкая насмешка и едва ощутимое чувство превосходства работяги над городскими бездельниками. Мол, как можно спать допоздна, когда работы невпроворот! Кто рано встает, тот и съест бутерброд, а кто поздно встает, тот и вовсе урод. Так в здешних местах говорят и, по своему, они правы. Только Кельд и раньше любил поспать, а сейчас и вовсе разленился. Менестрели — ночные люди, утро не их время.

Кельд потянул из чехла гитару, и насмешка в глазах крестьянина тут же исчезла. Тяга к прекрасному одинаково свойственна и аристократам, и простолюдинам. Так уж положил Творец от начала времен…

Голос Кельда набирал силу. Гитара звенела гордо, вызывающе, песня летела над пыльной дорогой. Кельд вскользь посмотрел на возницу. Пожилой крестьянин, в жизни не видевший ничего, кроме своего огорода да старой, как небо, клячи, преобразился. Гордо задранный подбородок, рука, лежащая на потертом поясе, где, кроме тощего кошелька, отродясь ничего не бывало, искала гарду меча. Мужественный, суровый взгляд из-под седых мохнатых бровей — ни дать, ни взять, Рыцарь Зеркального Зала, паладин Пресветлого Короля.

Кельд незаметно улыбнулся, заканчивая балладу. Жалобно тренькнула гитара, оплакивая благородного рыцаря. Крестьянин сжимал кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Потом неожиданно расслабился, яростный блеск уходил из серых, как скалы, глаз.

— Вон оно как, — негромко сказал он. — Зло, стал быть, повержено, но и герою помирать пришлось. Красивая песня, сударь мой менестрель, ох, красивая…

— Наша жизнь — тоже песня, — усмехнулся Кельд. — В наших силах сделать ее красивой…

— Не скажите, сударь мой менестрель, — возразил крестьянин. — Вот взять, скажем, меня. Что я видел в жизни этой, кроме конского навоза? Да почитай, ничего и не видел… Какие уж там герои и подвиги! Вся жизнь, почитай, один сплошной навоз…

Дорогу неожиданно заступили четверо вооруженных людей. Оно и понятно, где большая дорога, там и разбойнички. Закон жизни, можно сказать. Кельда они нисколько не волновали. Ну чего, скажите на милость, бояться человеку, которому и жить осталось без года неделю? Да и того меньше, если хорошенько посчитать…

А вот крестьянин его удивил. Четверо разбойников — не так и много, но парни, судя по всему, битые, тертые жизнью. Из отставных солдат или даже из наемников, на рожах явно написано, но довольно коряво и не очень-то разборчиво. Мужику полагалось сидеть тихо и надеяться, что не прибьют, а ограбят только. А он полез на рожон, не дожидаясь даже, когда господа с большой дороги зададут традиционный вопрос насчет закурить или кошелька с жизнью. Сразу располосовал одному лицо ударом кнута. Оружие это, хоть против меча и слабовато, а в умелых руках бед натворить способно. Руки же у возницы откуда надо росли.

3
{"b":"89489","o":1}