ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Я блогер
Объятые пламенем
Мисс Страна. Шаманка
Метка черной розы
Общаться с ребенком. Как?
Как быть успешной мамой: воспитание детей, карьера, творчество и счастливая семья
Хозяйка старого дома
Прикладная демонология
Ребенок (мой) моего босса
A
A

Джафар почувствовал, как пальцы полицейского ухватили его за горло и подняли на ноги. Газета снова вонзилась ему в живот, и снова он задохнулся и рухнул на пол.

«Отличная штука эта газета», – подумал Молланто, умело втыкая газету Джафару в почки, что вызывало у жертвы страшную боль. Араб повернулся на спину, но Молланто тут же ткнул ему газетой в пах. «Отличная штука, – снова подумал Молланто. – Свернуть потуже, и можно пользоваться, как шпагой. Следов на теле не остается, а боль причиняет приличную, если, конечно, умеешь ею пользоваться». Он нагнулся и снова поднял араба на ноги.

«Глупец, – подумал Джафар. – Такую боль можно терпеть, а когда боль можно терпеть, она даже доставляет удовольствие. Боль доставляет удовольствие». Поднявшись на ноги, он взглянул на своего мучителя и улыбнулся, не подозревая, какую реакцию может вызвать эта улыбка.

Сначала улыбка Джафара озадачила Молланто, а потом привела в ярость. Отбросив в сторону газету и уже не сдерживая себя, полицейский ударил ногой Джафару в промежность. Джафар закричал и скрючился от боли, и в этот момент Молланто ударил его коленом в лицо, разбив при этом нос и рот, и раскрошив зубы, а вместе с ними и маленькую серебряную ампулу.

Когда через несколько минут открылась дверь камеры, Молланто и Джафар представляли собой живописную картину. Молланто так и стоял на месте, а Джафар лежал там, где упал, глаза у обоих были широко раскрыты.

– Что тут… – начал было спрашивать Вертер, но сразу понял, что произошло. Этому уроду было приказано стеречь араба, а он посчитал, что сможет… Боже мой! Оттолкнув полицейского в сторону, Вертер наклонился над телом Джафара. – Что с ним? Похоже, он мертв.

Мельник опустился на колени рядом с телом и положил пальцы на запястье Джафара.

– Пульса нет, – сказал он.

Вертер тоже опустился на колени и приложил ухо к груди Джафара. Сердце не билось, легкие не дышали. Тогда Вертер решил сделать ему искусственное дыхание. Но вдруг резко отпрянул.

– Что такое? – спросил Мельник, но, увидев реакцию Вертера, нагнулся к лицу Джафара и уловил слабый запах. Он посмотрел на безнадежно мертвого Джафара, потом на звероподобного полицейского и печально покачал головой.

– Сволочь, – сказал Мельник.

56

Родным языком Мельника был иврит. Он не любил идиш, считая, что в идише беззастенчиво используется алфавит иврита, а сам по себе язык представляет из себя пародию на немецкий и польский. Но идиш дал рождение такому исключительно полезному слову, как «сволочь».

Мельник снова с горечью произнес это слово. Оно касалось всех американцев, которые были ничуть не лучше этого тупицы полицейского, решившего разыграть из себя героя. Сволочь. Этому идиоту никогда не пришло бы в голову, что он не умеет допрашивать, что невозможно силой выбить из допрашиваемого какую-то тайну, если к началу допроса тебе неизвестна хотя бы небольшая часть этой тайны; что другие люди могли бы выполнить эту работу гораздо лучше него, или что у Джафара во рту может быть ампула с ядом.

Мельник пожал плечами. Ладно, пусть будет, что будет. Как бы то ни было, Вертер более виноват, чем этот полицейский. Надо знать людей, с которыми имеешь дело, а своих союзников надо знать даже лучше, чем врагов. Вертер должен был знать, что полицейский из маленького американского городка может быть безнадежно глуп и что эта глупость может быть опасна.

Но разве это не относится к нему самому? Мельник понимал, что именно об этом и сожалеет. Предполагалось, что он является крупным экспертом по международному терроризму, и он должен был предвидеть возможность того, что у Джафара окажется ампула с ядом. Он должен был почувствовать, что этот тупица полицейский может не справиться с порученной ему задачей. Надо было сразу начинать допрос, вместо того, чтобы шарить в пустом доме и чувствовать себя виноватым.

Сволочь.

Они возвращались к тому, с чего начали. Сидя в самолете, летевшем в Нью-Йорк, Мельник смотрел вниз, на квадратики фермерских полей. Начиная дремать, он представил себе, что внизу под ним находится шахматная доска, а квадратики полей являются клетками, через которые ему приходится перескакивать. А там, вдалеке, на самой последней клетке, слегка скрытая облаками, стояла и терпеливо ждала Лори Вертер.

Он заморгал глазами, отгоняя видение. Нет, так не должно быть. Мельник вспомнил о тех днях после смерти его отца. Он прибыл домой из Англии так быстро, как только смог, но из-за войны эта поездка заняла у него несколько дней. И когда он наконец добрался до дому, то застал убитую горем мать, лежащую на диване в окружении друзей и соседей. Никогда он не видел такого горя. Спустя годы ему попались на глаза стихи Эдгара По, и он вспомнил глаза матери, как она смотрела на него, не в силах сдержать слезы. И эти строчки так и остались с ним, как символ той памяти. Он понял, что мать любила отца «…любовью большей, чем любовь», и что теперь: «…ни ангелы в раю, ни демоны в аду Не смогут души разлучить их…» Мельник сильнее заморгал глазами, прогоняя от себя эту память, потом плотно сжал глаза и заворочался в кресле, делая глотательные движения, чтобы не закладывало уши. В любом случае, он никогда не сможет любить так, и никто не полюбит так его. Как можно в этом мире отдавать себя своей любви, доверять ей, позволить ей стать частью тебя? Ты не можешь управлять тем, что происходит с другими людьми, поэтому полюбить кого-нибудь, это значит стать заложником судьбы и предстать беззащитным перед этим жестоким миром. Мужчина должен защищать себя, что довольно трудно в мире, в котором все нации стремятся уничтожить тебя. Защитить себя можно, если только постоянно быть начеку и не обременять себя длительными связями. Он не хотел больше, вернувшись домой, найти кого-нибудь мертвым, а избежать этого можно, только если не влюбляться и не позволять любить себя.

Он был напуган. Мельник ненавидел это слово, но был достаточно честен сам с собой, чтобы употребить именно его. Он боялся, что перестанет быть сильным, а любовь как раз и была той слабостью, которая пугала его. Он взял себя в руки, и страх ушел, а его место заняла неизбежная печаль. Она надвинулась неумолимо, ведь чего стоит жизнь без любви?

Под монотонный шум двигателей Мельник задремал. Тело его расслабилось, стиснутые кулаки разжались, и он погрузился в призрачный мир. В вихре облаков он увидел лицо. Неясное видение неслось рядом с самолетом, «… а эта девушка мечтала об одном, чтобы любить и быть любимой мною». Он улыбнулся во сне. Глаза его оставались закрытыми, но мысли медленно возвращались к действительности. Все началось с чистого секса, этого жуткого желания, охватившего их обоих. Даже сейчас он чувствовал это желание, хотя уже понял, что оно переросло в нечто большее. Может ли он действительно влюбиться в Лори?

Мельник открыл глаза, окончательно проснувшись, и увидел, что сидящий в соседнем кресле человек удивленно смотрит на него. Чарльз Вертер. Боже, что за ужасный мир.

68
{"b":"89537","o":1}