ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Со сметаной будешь или маслом? – пропела жена, ставя перед ним на стол большое блюдо с румяными сырниками.

– Со сметаной, – хотел было отказаться, да не устоял, любил он их очень. – А чего это мы на кухне крутимся, Марин? Тебе же нужно сейчас в ванную часа на полтора. А потом прыг сразу в служебную «Волгу» и на работу. Там срочные неотложные дела, требующие твоего присутствия. А ты тут передо мной… сырники мечешь. Неспроста, а, жена!

Она медленно вытащила из его рук газету. Свернула ее аккуратно. Сложила вдвое, потом вчетверо, потом еще и еще. Складывала до тех пор, пока газета не превратилась в тонкую тугую трубочку. И как хряснет этой трубочкой ему по морде. Раз, другой, третий. Била и приговаривала:

– Это тебе за то, что любить меня не стал, гад! Это за то, что разводиться со мной собрался! А это за то, что вырядился для какой-то дряни! И моим одеколоном надушился, мерзавец! И еще за то, что завтрака не оценил, получи…

Растерявшийся поначалу, Хабаров через мгновение осатанел.

Вырвал из ее рук газету и на счет раз разорвал, разметав по кухне мелкие клочья. Ухватил Маринку за подбородок, грубо стиснув пальцами нежную гладкую кожу, и произнес, брызжа ей в лицо слюной:

– Еще раз такое позволишь, сука, убью! Только попробуй!!! Убью!!!

И тут же сзади раздалось мягкое покашливание, и Венькин дребезжащий от испуга голос позвал:

– Па-ап! Ма-ам! Вы чего, ссоритесь, что ли?! Вы чего, а?!

Хабаров уронил руку и тут же сгорбился от стыда перед сыном. Никогда за пятнадцать лет не делал он ничего подобного. Никогда! Даже тогда, когда обнаружил на теле жены синяк от чьих-то алчных зубов. Даже тогда сдержался.

– Прости, Вениамин. Все в порядке, – заспешила с объяснениями Марина, потирая покрасневший подбородок и пытаясь улыбнуться сыну. – А ты чего так рано поднялся?

– Ничего! – проворчал тот, удаляясь. – В туалет встал… А чё это Кешка молчит, а, пап?

И остановился у открытой двери в туалет и уставился ему в спину испуганными округлившимися глазами.

– Я это, Вень… – вот сейчас Хабаров ненавидел уже себя; ладно Маринка – она сука, с ней все понятно, сын-то чем виноват. – Подарил я его!

– Подарил?! – ахнули в один голос жена и сын. – Кому?!

– Да девочке тут одной. Василиске… Очень ей хотелось птичку, я и подарил. А ты против? – он обернулся и посмотрел на Вениамина глазами больной брошенной собаки, мысленно вымаливая у того прощения за все вселенское зло.

– Я? Да нет, – неожиданно спокойно отреагировал его ребенок. – Мне по большому счету по барабану, па. Он мне спать мешал по утрам. Я давно хотел его, если честно, кому-нибудь сплавить. Но все не решался.

– Почему? – Хабаров тепло улыбнулся, сын был очень похож на него, и так же, как и он, был не по-современному честен.

– Как почему? – искренне изумился Венька. – Скажете, просил, просил, а теперь отказываешься!

– Ладно, ступай в туалет, а потом иди досыпай, – ледяным голосом приказала сыну Маринка, дождалась, пока Венька скроется в своей комнате, и зашипела гневно Хабарову в лицо. – Ты что же, сволочь такая, себе позволяешь?! Уже из дома имущество стал таскать сучкам своим. Василиске он подарил, как же! Поверила я!

– А мне и не надо, Марин. Не надо, чтобы ты верила, – вдруг сделал Влад открытие и для себя тоже, отодвинул подальше блюдо с нетронутыми сырниками и поднялся из-за стола. – Всего тебе, дорогая! Пошел я…

– Куда?! Куда пошел?! – подскочила та с места и ринулась ему наперерез, встала в дверях кухни, расставила руки, загораживая ему проход. – Куда ты уходишь, Хабаров?! К ней, скажи?! К ней?!

Поразительно, как менялись приоритеты в его жизни за крохотное морозное февральское утро! Она уже готова ревновать, валяться у него в ногах, унижаться. А он, еще месяц назад лелеящий подобное в своих мечтах, теперь вдруг оказался совершенно равнодушным. И к ревности ее, и к разбуженной ревностью чувственности.

– Да, к ней, – впервые, наверное, в своей жизни соврал Хабаров. – Я же сказал тебе, что развожусь с тобой!

– Нет!!! – произнесла одними губами Маринка и побледнела, соревнуясь белизной лица со своей сорочкой. – Я не дам тебе развода! Не мечтай!

– Сейчас это уже не имеет значения, Марин. Нас с тобой разведут, без обоюдного на то согласия. – Это его уже Андрюха проконсультировал пару недель назад. – Поздно, извини…

– Ничего не поздно! Все можно вернуть назад, Влад! Мы же… Мы же пятнадцать лет вместе!

– Ну и что? И все эти пятнадцать лет я слышал, что не оправдал, что не состоялся и так далее. Я устал. Извини, поздно. Поздно уже, мне пора на работу. Сегодня мне нужно пораньше.

Хабаров очень осторожно, чтобы не сделать ей больнее, чем уже сделал, убрал ее руки с притолоки. Потеснил чуть в сторону и протиснулся с кухни, направляясь в прихожую. Маринка, он слышал, плелась за ним следом.

Пришла, села, подобрав ноги под себя на маленьком диванчике в углу, и уставилась на него жалко и умоляюще.

– Владик, милый, посмотри на меня, – попросила жена, когда он по привычке опускал уши на своей шапке. – Ты ведь злишь меня, так? Просто решил позлить, чтобы я ревновала, так? Ты столько времени ревновал, теперь решил… Господи! Что я говорю?! Что такое я говорю?! Ты не можешь так поступить со мной, с нами…

– Почему? – он и в самом деле не понимал, почему он не может развестись со своей женой, которая последние четыре года только и делала, что наставляла ему рога. – Веньку я бросать не собираюсь. Я его люблю!

– А меня? Меня любишь?! – Маринка непритворно всхлипнула. – Или ты ее теперь любишь?! Ответь мне!

– Не кричи, пожалуйста.

Хабаров задумался ненадолго.

А, и правда, любит он ее или нет? Ревновал – что да, то да. Бесился от собственного бессилия – это тоже было. Скучал, когда отсутствовала подолгу. А вот любил ли?

– Владик, милый! Ты… ты что же не любишь меня больше?! – по красивому лицу жены прошла болезненная судорога. Так, как если бы у нее болели все зубы разом. – Не любишь, ответь?!

– Наверное, нет, Марин, – ответил он снова честно, застегнул до самого подбородка пуговицы на старой дубленке и взялся за ручку двери. – Кажется, все уже прошло. И как-то так получается, что меня это вполне устраивает.

И Хабаров ушел.

Глава 2

Сима Садиков ненавидел неудачников. Он их просто чуял всем своим нутром уже за версту. Буквально видел, как исходит сизой слизистой неуверенностью их невезучее самосознание, как дребезжит у них в мозгах от неумения предотвратить, переделать, предпринять. А как чуял все это дело Сима, так тут же открещивался отговорками и никогда, никогда уже более с ними не пересекался. Ни по службе, ни в быту, ни просто на дороге. Стоило узреть ему этого самого неудачника еще издалека, так он тут же торопливо перебегал на другую сторону улицы.

Столкнешься с таким лихом, удачи самому не видать. Это он так считал последние десять лет, и этот жизненный расчет его еще ни разу в жизни не подвел. Вот как только перестал иметь дело со всякими неудачниками, так сразу у него и поперло.

Удача галопом неслась впереди Садикова, услужливо раскрывая ему двери самых разных сфер на самых разных уровнях жизни. Он еле-еле за ней поспевал, сбиваясь порой с привычного вальяжного шага на спортивную ходьбу. Но не роптал, нет, даже когда мучила одышка, и закрадывались шальные мысли о том, что, а может быть, все – хватит, пора остановиться…

Нет, останавливаться он не собирался. Он собирался и дальше продолжать работать в том же темпе, не забывая благословлять собственное прозрение. Ведь если бы не оно, так и работал бы он в своей занюханной фотомастерской и жил с вялой анемичной Ниной, разродившейся двойней в день его двад-цатипятилетия.

Как же он был несчастлив до того самого момента, как его озарило, как же несчастлив…

Каждое утро он просыпался от жуткого ноющего во всем теле ощущения, что жизнь веселая, счастливая, полная красок и света, проносится мимо него. Он косил глаза вбок и натыкался взглядом на размытый профиль своей некрасивой жены. Ее круглое, крупное лицо матово светилось в утреннем полумраке спальни, огромный живот дыбился из-под одеяла, вспухшие к концу беременности пальцы, вяло шевелились в полусне, напоминая щупальца.

4
{"b":"89562","o":1}