ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я задумываюсь над тем, что только что пришло мне на ум. Черт возьми, я начал говорить стихами. К чему бы это!? Крыша, что ли, на старости лет поехала. Я ведь не поэт, и никогда не ценил высоко людей этой творческой профессии, правильно полагая, что сочинение стихов — занятие для бездельников или влюбленных. Хотя разницы между двумя этими категориями людей я не вижу. Влюбленный, как никто другой, отлынивает от всех житейских дел и вместо того, чтобы определиться в жизни, киснет в болоте своих эротических фантазий.

И все же там, за горизонтом, есть не загаженные человеком луга и поля. Уеду на Ильмень! Уеду туда, где солнце одно и одна лишь вода. Там ветры такие… Такие ветра хорошие песни заводят с утра! Оглохну от песен, на солнце сгорю, а буду живой — все опять повторю…

Вон и моторки так и снуют туда и оттуда, нагруженные обнаженными женскими прелестями. А жена давит на меня, требует, чтобы я приобрел плавсредство и оправдывал ружье.

Что если рискнуть и поохотиться? А ведь это мысль! Я рано сбросил себя со счетов. Есть еще порох в пороховницах, и свет клином на Гелии не сошелся. Да и наука ей будет, впредь будет знать, когда следует, а когда не следует улыбаться женатому человеку!

В общем, я загорелся охотой. И, как бы стараясь ублажить супругу, как бы потворствуя ее прихотям, купил подержанную моторную лодку.

Умудренные житейским опытом охотники говорят: с новой женой много хлопот, а со старой лодкой много возни. Мне с моей женой и того и другого хватало, хоть и новизной она не блистала, и в старухи рано было зачислять ее. Ну а что касается лодки, так я быстро убедился, ухаживать за ней надо не так, как обычно ухаживают за родной супругой. На дурачка тут дело не пройдет. Иначе — не покатаешься!

Я с головой ушел в ремонтные работы. Но в минуты короткого отдыха, когда отрывал голову от полудохлого мотора, что-то вроде тоски закрадывалась в мою душу. Я садился рядом с Киром, и мы мечтательно смотрели на мутные воды Волхова.

Рыжие солнечные блики танцевали на воде, я любовался игрой света и почему-то вспоминал свою недальновидную знакомую с кошачьими глазами. У меня портилось настроение и совсем пропадал интерес к той двуногой и двулапой дичи, которая должно быть порхала, лежала и загорала за голубым горизонтом…

— Эх, Гелия! — тихо говорил я в безлюдное пространство. — Если бы к твоей красоте бог добавил немного ума… Человек идет с родной женой, а ты — рот до ушей… Эх, и дура же ты!

Речной ветер играючи подхватывал мои слова и тут же рассеивал их, и можно было не сомневаться, что хоть одно слово из моего монолога кто-то подслушает и передаст супруге.

Безнаказанность воодушевляет и умиротворяет. В такие минуты я отходил душой и готов был простить Гелию за ее недомыслие. Я начинал внушать себе, что интеллект совсем не нужен женщинам. Во всяком случае, думал я, он их не украшает. Да и зачем украшать такую красавицу, как моя рыжая прелестница. И прав был Творец, что начисто отверг в своей работе нелепую иррациональность.

И чем больше я выгораживал Гелию, чем старательнее пытался оправдать ее, тем меньше хотелось мне заниматься ремонтными работами. Я с детства ненавижу гаечные ключи, и всегда разделял ту прекрасную идею, которую высказали еще древние римляне: кесарю — кесарево, слесарю — слесарево.

И может быть, я бросил бы всякую затею с охотой на полпути.

Но больно уж печальными были у Кира глаза. Он с молчаливой тоской смотрел в голубую даль, и потому как он смотрел, я видел, ему хочется порезвиться на воле, в дали от ошейника и поводка, и, может быть, даже поохотиться. И еще по его глазам я видел, он меньше всего страдает от разлуки с Дарой.

И тогда я говорил себе: не раскисай! Клин вышибают клином!

Там, за горизонтом, может быть, есть то, чем можно вышибить этот проклятий клин. Смотри, сколько голых баб сигает поминутно мимо тебя в ревущих и рвущих на части воды Волхова катерах.

И я снова брался за работу. Без всякого вдохновения, и с головой в нее уже не уходил. Голова оставалась свободной для разного рода размышлений. И даже для самокритики. И вот самокритика неожиданно подвела меня к простой и ясной мысли.

Человек в ответе за того, кого он приобрел. Это знали еще далекие мои предки, а впервые правильно, по литературному, эту мысль сформулировал Экзюпери. И раз я приобрел Киришу, то гулять, естественно, должен только с ним. Стоит мне выйти на прогулку с другой собакой, как вся наша улица переполошится. Знакомые и незнакомые начнут спрашивать меня: «А где ваша собака?» Но никому нет никакого дела, с какой женщиной я иду и куда. Тем более, никому в голову не придет спросить меня, с какой бы красавицей я не шел: «А где ваша жена?»

Мы живем в цивилизованном мире, и идиоты, даже на улице, не часто встречаются, в отличие от особаченных придурков.

Так почему же я настолько закомплексован, что сам убежден: мне полагается гулять лишь с собственной супругой и ни о какой чужой бабе я даже помышлять не смею?

Это был апофеоз самокритики. Я схватился за голову!

У Гелии нет таких комплексов! Она замужем была всего без году неделя и еще мыслит как незамужняя женщина. Она вполне могла подумать, встретив нас, что это вовсе не моя супруга, а прогуливаюсь я на свежем воздухе с хорошей знакомой или, на худой конец — с далекой родственницей, она до этого никогда не видела нас вместе, и на моей жене не написано, что она — моя жена, так же, как и на мне, что я — ее муж.

— Пошли, Кир! — взвыл я, выскакивая из лодки, как из тонущей посудины. — Нужна встреча на любом уровне, но только наедине с Гелией! Я казнил малоопытную девочку за отсутствие интеллекта, а свой, обремененный житейскими передрягами, забыл включить!

* * *

Зверь на ловца бежит. Еще находясь под впечатлением своего открытия, я увидел Гелию. Случилось это неожиданно и в самом неожиданном месте. Впрочем, место тут никакого значения не имело. Главное, что оно было далеко от дома и моя жена не могла засечь меня на таком расстоянии в обществе рыжей красавицы.

Как же мы обрадовались! Под «мы» я подразумеваю здесь и нас Гелией, и наших собак. До чего они, сукины дети, бесцеремонные!

Сразу обниматься бросились. А мы, теперь я уже говорю о себе и Гелии, люди. Нам полагается прилично вести себя, сохранять дистанцию. Наше людское сознание выше собачьего. Наши инстинкты подавлены человеческим воспитанием.

— Давненько мы не виделись! — радостно щурю я глаза.

Ах, эти дурные привычки. Я никогда раньше не щурился и вот те на!

— Да вы все с женой и с женой… К вам и не подступиться теперь.

Что-то я перемудрил со своим интеллектом. Девочка довольно-таки неплохо соображает. Самостоятельно догадалась, в какой ситуации я нахожусь, и ведет себя сообразно сложившейся обстановки.

— Ну, что… жена — Цербер, что ли? — словно оправдываясь за навязчивость собственной супруги, виновато бормочу я.

— Цербер — не Цербер, а службу исправно несет.

Она упрекает меня. Я это вижу, и мне нечего возразить. Разве что в свою очередь упрекнуть ее:

— Сами виноваты…

Гелия откидывает голову назад так, что солнце разом освещает все ее веснушки, и смеется:

— А здорово я тогда с вами раскланялась! Даже сама удивилась, как хорошо это у меня получилось.

Все-таки я или переоцениваю ее интеллект, или она включает его слишком поздно. Не могла она, по моему глубокому убеждению, вот так ни за что ни про что подставить меня.

— Неужели вы с первого раза, как только увидели нас, так сразу и поняли, что я — с женой, и не с чьей-нибудь, а со своей.

— Вы — типичный подкаблучник, и с кем же вам еще быть.

Удивление ее и ее убежденность так невинны, что мне аж дурно становится.

Я не желаю показывать ей свое дурное состояние, отвожу в сторону погрустневшие глаза.

— Выходит, это все вы тогда сознательно проделали?

— Конечно! Я как только заметила, что она смотрит на меня так, словно я должна ей рубль, во мне сразу чертики взбесились.

19
{"b":"89638","o":1}