ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Они говорили о книгах и о поэзии. Хорнблауэр защищал честь классической школы, восходившей ко дням королевы Анны, от варваров, возглавивших мятеж и с упоением крушивших все и всяческие устои. Она слушала его спокойно, даже с одобрением, когда он говорил о Гиббоне (которым искренно восхищался), о Джонсоне и Свифте, когда цитировал Поупа и Грэя, но она одобряла и разрушителей. Был такой безумец, Вордсворт, о чьих революционных воззрениях на литературу Хорнблауэр не мог слушать без содрогания; но леди Барбара что-то в нем находила. Она легонько огорошила Хорнблауэра, объявив Грэя провозвестником этой же школы. Она цитировала Кэмпбела и этого средневекового новатора Скотта. Она добилась, что Хорнблауэр нехотя одобрил новомодную поэму «Рассказ старого моряка», хотя он твердо стоял на своем убеждении, что единственное ее достоинство заключено в содержании, и Поуп бы куда лучше изложил тот же сюжет героическими двустишиями – особенно если б Поупу помогал кто-нибудь, лучше знакомый с морской практикой и навигацией, чем этот хваленый Колдридж.

Леди Барбара иногда дивилась, что флотский офицер проявляет такой живой интерес к литературе, но она училась быстро. Не все капитаны так одинаковы, как это представляется со стороны. От Буша, от Джерарда и Кристэла, да и от самого Хорнблауэра она узнала о капитанах, которые писали греческие элегии, о капитанах, которые украшали свои каюты мраморными статуями, вывезенными с греческих островов, капитанах, которые классифицировали морских моллюсков и переписывались с Кювье – были и такие. Но были и другие – капитаны, обожавшие смотреть, как девятихвостая кошка спускает с человека кожу, капитаны, которые каждую ночь напивались до беспамятства и в припадке белой горячки устраивали на корабле переполох, капитаны, которые морили свою команду голодом, и капитаны, которые каждый час, днем и ночью, приказывали свистать всех наверх. И тем не менее она была убеждена, что Хорнблауэр – выдающийся представитель сословия, малоуважаемого людьми сухопутными.

Она с самого прибытия на корабль находила общество Хорнблауэра приятным. Теперь они пристрастились друг к другу, как два наркомана, и, оказавшись порознь, испытывали смутное беспокойство. Путешествие было однообразным, и привычки складывались быстро. Так, у них вошло в привычку обмениваться улыбками, встречаясь утром на шканцах – и улыбки эти освещались воспоминаниями о памятной им одним беседе. У Хорнблауэра вошло в привычку обсуждать с ней проделанный путь после полуденных замеров солнца, а потом вместе пить кофе у гакаборта. Главным же их обыкновением было встречаться на закате, никогда заранее не сговариваясь, и в праздности проводить время за разговором, который возникал как бы из ничего и причудливо расцветал под волшебным светом звезд, пока с едва ли осознаваемой неохотой они, далеко заполночь, не расходились по своим каютам.

Иногда они сидели молча, без слов наблюдая, как кружат меж звезд мачты, и мысли их текли в одном русле, так что заговоривший первым вторил мыслям собеседника. И рука леди Барбары, как у всякой здоровой молодой женщины, лежала там, где ее легко можно было коснуться. Мужчины часто брали ее за руку, когда ей этого не хотелось, на лондонских балах и на приемах у генерал-губернатора, но сейчас, даже сознавая, как неосторожно поощрять малейшую физическую близость в плаванье, которое продлится еще месяц, она опрометчиво шла на риск, не стараясь вникнуть в свои мотивы. Но Хорнблауэр, казалось, не замечал ее руки. Она видела его бестревожное лицо, обращенное к звездам, вспоминала тот вечер, когда, разговаривая с Бушем, увидела муку на этом лице, и радовалась, поздравляя себя с тем, что произвела в нем такую перемену.

Эта счастливая пора длилась несколько недель. «Лидия» упорно неслась на юг, вечера стали прохладными, синее небо посерело, и после многих ясных недель первый дождь оросил палубу «Лидии». Западный ветер становился все более пронизывающим, так что леди Барбаре, чтобы сидеть на палубе, приходилось кутаться в плащ. Вечера у гакаборта пришли к неминуемому концу. «Лидия» неслась, подгоняемая свежим ветром, становилось все холоднее, хотя в южном полушарии стояло лето. Впервые в жизни леди Барбара увидела Хорнблауэра в дождевике и зюйдвестке, и подумала, что, как ни странно, этот ужасный наряд ему к лицу. Временами он неспешно заходил в каюту – раскрасневшийся от ветра, с блестящими глазами, – и она чувствовала, что пульс ее учащается.

Она знала, что это глупо. Она говорила себе, что слабость ее объяснима: Хорнблауэр – единственный хоть сколько-нибудь образованный и начитанный человек на борту «Лидии», а тесно общаясь на протяжении четырех месяцев, она неизбежно должна была либо полюбить, либо возненавидеть его. Поскольку ненависть ей чужда, любовь была неминуема. Она говорила себе, что, как только вернется в цивилизованное общество и увидит Хорнблауэра в привычной для себя обстановке, почти изгладившейся из памяти за долгие месяцы, он потеряет для нее всякую привлекательность.

Она напоминала себе, что на корабле все видится в неверной перспективе. Соленая свинина и соленая говядина, хлеб с жучками и сушеные бобы, стакан лимонного сока два раза в неделю – томительное однообразие. При такой жизни всякий пустяк раздувается до неимоверных размеров. Как зубная боль исчезает, стоит отвлечься на что-нибудь серьезное, так и сердечная боль пройдет, вытесненная другими заботами. Все это было очень разумно и справедливо, но, как ни странно, отнюдь не приносило облегчения.

Они достигли области западных пассатов. С каждым днем ветер ревел все яростнее, с каждым днем волны вздымались все выше. «Лидия» неслась все быстрее; временами от полудня до полудня она делала по двести сорок морских миль. Случались дни, когда леди Барбара лежала, держась за койку, а Геба (она так и не научилась переносить качку), подвывала, лежа на палубе и даже в одеяле стуча от холода зубами. Огонь не разводили, ничего не готовили, а корабль стенал, словно церковный орган.

В самой южной точке их путешествия мыс Горн показал, что не зря слывет непредсказуемым. Проснувшись однажды утром, леди Барбара почувствовала, что корабль опять качается более или менее упорядоченно. Вскоре постучал Полвил с известием от капитана, что сегодня леди Барбара может, если захочет, воспользоваться сносной погодой и выйти подышать на палубу. Она увидела синее и ясное небо. Было холодно, и она с удовольствием закуталась в предложенный Джерардом шерстяной сюртук. Штормовой ветер сменился свежим бризом, и «Лидия», накренясь под всеми парусами до бом-брамселей, весело бежала вперед. Сияло яркое солнце. Какой радостью было снова пройтись по палубе! Если и могла быть радость большая, так это выпить чашку горячего дымящегося кофе, который принес на шканцы улыбающийся Полвил. Была щемящая радость в том, чтобы после зловонной духоты каюты наполнить легкие свежим воздухом. Она поймала взгляд Хорнблауэра, и они обменялись счастливыми улыбками. Развешанные на просушку матросские рубахи и штаны, казалось, жестикулировали, помахивая в искрящемся воздухе тысячами счастливых рук и ног.

Мыс Горн подарил им лишь одно ясное утро; еще до полудня солнце спряталось за облако, ветер снова задул сильнее, с наветренной стороны наползли густые черные тучи и быстро заволокли небо.

– Уберите бом-брамсели, мистер Буш, – прокричал Хорнблауэр, нахмурясь. – Леди Барбара, боюсь, вам придется вернуться в вашу каюту.

Шторм с яростным визгом налетел на них еще до того, как леди Барбара успела укрыться в каюте. До вечера они неслись на фордевинд, а вечером леди Барбара определила по движениям судна (таким она стала заправским моряком), что Хорнблауэр вынужден был лечь в дрейф. Тридцать шесть часов лежала «Лидия» в дрейфе, а небеса вокруг нее рвались в клочья. Успокаивала только мысль, что дрейфуют они к востоку, в нужном направлении. Леди Барбаре трудно было поверить, что кому-либо удавалось обогнуть мыс Горн с запада на восток. Это помогло ей согласиться с Хорнблауэром, что в недалеком будущем, не позднее как сразу по заключении общего мира, все человечество встанет с требованием прорыть канал через Панамский перешеек. Пока же оставалось ждать счастливого дня, когда они достигнут острова Св. Елены и отъедятся свежим мясом, овощами и даже – совсем уж невообразимо – молоком и фруктами.

43
{"b":"8999","o":1}