ЛитМир - Электронная Библиотека

— Ох, до чего же я люблю твою скрипку, Джей! В твоих пальцах действительно живет магия.

— Спасибо, — хрипло ответил он, не глядя на нее, и, подняв смычок, тут же начал новую мелодию. Все радостное возбуждение Финн как рукой сняло. У нее испортилось настроение, и она вышла из цепочки танцующих, чтобы подлить в свой бокал самайнского эля, сдобренного яблоками, медом, виски и специями. Она увидела свою кошку, свернувшуюся клубочком в мягком кресле у камина, и пошла искать утешения в ее мягком мехе и ласковом мурлыканье. Многие из местных начали бросать на девушку косые взгляды, когда она посадила Гоблин к себе на плечо, и Финн показала язык одному грубому мальчишке, который, почти не скрываясь, сделал отгоняющий зло знак.

Из своего кресла она наблюдала за Джеем, но тот ни разу не взглянул на нее и не подал виду, что чувствует ее взгляд. Финн привыкла к потоку безмолвного общения, всегда присутствующему между ними, к той не нуждающейся в словах связи, которая держалась на их одинаковом чувстве юмора, почти благоговейной любви к музыке и душевном взаимопонимании.

Ее огорчение холодностью приятеля вскоре уступило место злости. Когда Дайд и Нелльвин запели очень красивую и пристойную любовную песню, позволив Джею отложить свою виолу и отдохнуть, она прямиком отправилась к нему с Гоблин на плече.

— Почему ты на меня дуешься? — резко осведомилась она. — Что я такого сделала?

— Я не дуюсь на тебя, — спокойно ответил Джей, наполняя свой кубок пряным элем.

— Тогда почему ты такой странный? Разве мы больше не друзья? — Злость в голосе Финн сменилась тревогой.

Он взглянул на нее, и его рот перекосился в гримасе.

— Прости. Конечно же, мы все еще друзья. Просто я…

— Что?

Он неопределенно помахал рукой.

— Я не могу… Я знаю, что это не твоя вина… я просто…

В этот момент песня подошла к концу, и Гвилим Уродливый проковылял вперед и высоко поднял руку, призывая к тишине. Теперь на нем было белое струящееся одеяние колдуна, длинные черные волосы расплетены, а пальцы унизаны кольцами. Как и обычно, его посох был настолько же костылем, насколько и символом связи с Шабашем, потому что Гвилим потерял ногу в пыточных камерах Оула, и теперь ходил на деревяшке, пристегнутой к бедру.

— Самайн знаменует смену времен года, начало зимы и мертвых месяцев, — сказал он. — В эту ночь души мертвых, если захотят, могут вернуться, чтобы явиться к тем, кто обидел их, или поговорить с теми, кого они любили. В ночь Самайна открываются двери между всеми мирами: дверь между миром мертвых и миром живых, дверь между прошлым и будущим, дверь между известным и неведомым. Это грозное время, ибо не всем духам мертвых здесь рады, и не все видения других мест и времен желанны.

Это время подумать о прошлом и его ошибках, и будущем, как мы хотели бы его видеть. Поэтому в эту ночь мы, члены Шабаша, призываем всех избавиться от провинностей и промахов прошлого и попытаться стать сильнее и мудрее, храбрее и сострадательнее, вернее своему глубинному «я». С этой целью мы просим всех здесь присутствующих написать на листке бумаги свою самую большую слабость или неудачу и бросить его в костер, загадав при этом желание. Это время быть искренним с собой, взглянуть на себя незамутненным взглядом, каким вас видят другие, и подумать о том, каково истинное желание вашего сердца.

Он заново сложил костер из поленьев семи священных деревьев — ясеня, орешника, дуба, терна, пихты, боярышника и тиса — и посыпал его солью и истолченными в порошок травами, так что языки пламени взметнулись вверх сияющей радугой фиолетового, зеленого и голубого, заполнив комнату ароматным сладковатым дымом.

Медленно, один за другим, люди брали предложенное им перо и пергамент, после долгих размышлений писали что-то, подходили к огню и кидали в него свои записки. Некоторые смущенно посмеивались и бросали друг на друга застенчивые взгляды. Другие были очень серьезны, внимательно глядя, как огонь превращает в пепел их клочки пергамента, и вполголоса бормоча молитвы.

— Помните, как мы в последний раз делали это все вместе? — сказала Джоанна, когда Лига Исцеляющих Рук собралась, чтобы обдумать свои желания. — Там были все, кроме тебя, Финн. У нас не было чернил, поэтому Диллон заставил нас записать их своей кровью. — Она вздрогнула при воспоминании, полушутя-полусерьезно. — Мы находились в разрушенной башне ведьм, и все до одного страшно боялись призраков.

— Вы, может, и боялись, — возразил Дайд. — А я — нет.

— Я пожелала перестать быть трусихой, — улыбнулась своему воспоминанию Джоанна. — А сразу после этого мне пришлось выйти на улицу в грозу, когда вокруг выли волки и привидения, и позвонить в башенный колокол. Я думала, что умру от ужаса!

— Но ты сделала это! — с гордостью воскликнул Коннор, и сестра улыбнулась ему.

— Да, я это сделала. С тех пор меня почти ничто не пугало. Думаю, что самым ужасным была необходимость сделать это в одиночку, но все-таки я смогла побороть страх.

— Вы заставили меня написать на моей бумажке «тиран», — сказал Диллон. — Думаю, я был довольно деспотичным.

— Самую капельку, — рассмеялась Финн. Она повернулась к Джею, покраснев. — А ты что написал?

Он взглянул на нее, потом отвел глаза, ковыряя носком башмака ковер.

— Не помню.

— Я знаю, ты пожелал, чтобы кто-нибудь научил тебя играть на твоей старой виоле так, как должно, — сказала Джоанна. — Значит, твое желание сбылось.

— Надо думать, — сказал Джей безрадостно.

— А ты что загадал, Томас? — с ласковой улыбкой спросила Джоанна.

Он поднял на нее небесно-голубые глаза.

— Чтобы был мир и я смог вернуться домой, к маме. — Все замолчали, встревожившись. Томас продолжал: — Так что видите, из вас всех только мое желание не исполнилось.

— Если не считать Антуанна, Эртера и Парлена, — хрипло сказал Джей.

Праздничное настроение тут же пропало, все погрустнели, беспокойно глядя на клочки бумаги, которые держали в руках.

— Что ж, я знаю, что напишу, — весело сказала Брангин. — Я хочу быть самой лучшей правительницей для своего народа, какой только смогу, а это означает, что следует стать более снисходительной и попытаться лучше понимать человеческие недостатки и слабости. Не хочу, чтобы меня опять называли разряженной фифой с постным лицом. — Она улыбнулась Финн и написала своим изящным почерком: «Разряженная фифа с постным лицом».

— Пылающие яйца дракона! — воскликнула Финн. — Кто бы мог представить?

— Ну а я хочу быть величайшей целительницей в стране, — сказала Джоанна. — А великий целитель должен всегда быть терпеливым, сочувствующим и сострадательным к другим людям. На прошлой неделе я застала одну из целительниц в слезах, потому что назвала ее тупицей и набитой дурой, и знаю, что они терпеть не могут, как я ими командую. Так что думаю, теперь настала моя очередь сжигать слово «тиран»!

— Если ты собираешься написать то, что в прошлый раз загадал я, то поменяемся желаниями, — полушутя сказал Диллон. Склонившись над столом, он старательно вывел на своей бумажке слово «трус».

— Чтобы больше не бояться? — мягко спросила Джоанна. — Но зачем, Диллон? Я не знаю никого храбрее тебя.

Он встретил ее взгляд, гладя богато украшенную рукоятку своего меча.

— Он требует крови, — ответил он просто. — Однажды она будет моей.

Джоанна кивнула. В ее глазах плескалось сочувствие. Они вместе прошли через зал и бросили свои записки в огонь, напряженными глазами глядя, как они исчезают в дыму.

Не сказав ни слова, Томас быстро нацарапал своим круглым детским почерком «мир», и Коннор торопливо сделал то же самое, застенчиво улыбнувшись своему другу. Мальчики вместе подошли к огню, оба белокурые и с большими голубыми глазами, но один худенький и хрупкий, а другой куда выше и крепче, хотя между ними было лишь несколько месяцев разницы.

— А ты что напишешь, Эшлин? — спросила Брангин.

Он вспыхнул, быстро взглянув на Финн, а потом снова опустил глаза.

68
{"b":"9018","o":1}