1
2
3
...
65
66
67
...
91

— Пожалуйста, Алекс, не прогоняйте меня. Я не такая наивная и ранимая, как Ханичайл. Я знаю, что нужно такому, как вы, мужчине.

Алекс рассмеялся.

— Вы очень глупая молодая женщина, — строго сказал он, — и если лорд Маунтджой узнает, что вы были здесь, то очень на вас рассердится.

— Но он не знает и никогда не узнает, — настаивала Анжу. — Пожалуйста, Алекс. Все, что я прошу, это только ленч.

Подойдя к столу, Алекс нажал на кнопку, вызывая помощника. Анжу была вынуждена отступить, когда за ее спиной стали открывать дверь.

— Пожалуйста, проводите мисс Маунтджой, Ставрос, — холодно произнес Алекс. — Мне кажется, она спешит на ленч.

— Это еще не конец, Алекс, — пообещала Анжу. — Наступит день, и вы угостите меня ленчем, — сказала она и выплыла из офиса.

Куда бы после этого Алекс ни пошел, он всегда натыкался на Анжу; он не знал, как ей это удавалось, но она посещала те же самые места, что и он. И каждый раз подкрадывалась к нему, приглашая то на ленч, то на коктейли и обеды. Он находил ее забавной и в то же время опасной. Кроме того, она совсем его не интересовала. Она была самой плохой из девушек Маунтджой.

Глава 29

Алекс Скотт не мог выбросить из головы Ханичайл. Он засыпал и просыпался с мыслью о ней, а когда брился, то видел в зеркале ее милое личико. Сейчас в своем офисе на Сент-Джеймс он смотрел в окно, продолжая думать о ней.

День был прекрасным. Яркое солнце озаряло все вокруг, но в голове у него был туман. Ему предстояло решить, заключать ли сделку с греческим танкерным флотом, но впервые в жизни Алекс не мог сосредоточиться.

С раздражением отвернувшись от окна, он приказал себе не быть смешным и сел за письменный стол, заставив себя просмотреть бумаги, аккуратно разложенные его помощником. Но вместо этого рассеянно провел рукой по гладкой патине стола, вспомнив, как купил его двадцать лет назад, когда человек, которого он ненавидел всю жизнь, был окончательно разорен. Он выставил на аукцион содержимое своих огромных офисов и домов, и Алекс все еще не мог забыть того горьковато-сладкого удовольствия, которое испытал, когда по очень низкой цене купил дом, — удовольствия от мщения.

Сейчас, за исключением эстетического наслаждения прекрасно отполированного дерева под его рукой и патины, лучившейся янтарным светом, он больше не испытывал удовольствия.

Он поднялся в большую красивую комнату и стал оглядывать трофеи своей личной войны: персидский шелковый ковер, чиппендейловское бюро, резное зеркало эпохи итальянского Возрождения. Это все были трофеи долгой войны, которую он, как ему казалось, выиграл. Он занял офис старика, пользовался его вещами, забрал у него жизнь. Но это не принесло Алексу радости. Единственными вещами, которые он купил с любовью, а не с ненавистью в сердце, были картины.

Алекс внимательно посмотрел на висевшие на стенах произведения искусства: бесценного Каналетто; этюд Джотто, нарисованный на дереве; три рисунка Леонардо. И на новейшее свое приобретение: маленькую картину Моне с летним цветущим садом, которую он увидел в витрине «Лефт-Бэнка» и в которую влюбился с первого взгляда.

На это был простой ответ. Он просто вошел к дилерам, без колебаний заплатил требуемую цену, потому что чувствовал, что художник, который проник к нему в душу, стоит гораздо больше, чем любой человек, имеющий дело с товарами и кораблями. Но он не мог найти простого ответа относительно своей любви к Ханичайл Маунтджой. Фактически на него вообще не было ответа.

Алекс снова сел за письменный стол, чтобы посмотреть расчеты, подготовленные для него помощником, но его взгляд то и дело возвращался к маленькому садику Моне, стоявшему на позолоченном мольберте на его столе, а мысли — в прошлое, о котором ему не хотелось думать. По крайней мере сейчас.

Откинувшись во вращающемся кресле, Алекс вздохнул, лениво потянулся, сомкнув руки за головой, крутанулся в кресле к большому окну, за которым виднелись верхушки освещенных солнцем платанов и голубое небо. Плохо, что он не может ясно мыслить. Ему надо прогуляться, проветрить голову, возможно, посмотреть, какие произведения искусства предлагают дилеры на Бонд-стрит. Ему надо собраться с мыслями.

Алекс вызвал Ставроса, сказал ему, что отлучится на час или два, поправил итальянский шелковый галстук в полоску, надел пиджак и легко сбежал по широкой, покрытой голубой дорожкой лестнице старинного особняка эпохи Регентства, в котором размещались его многочисленные офисы.

Через Пиккадилли Алекс вышел на Олд-Бонд-стрит, останавливаясь то здесь, то там, чтобы осмотреть витрины дорогих художественных магазинов. Он дошел до Кларджес-стрит, когда светловолосая молодая женщина, вынырнув из-за угла, налетела на него. Ее маленькая шелковая шляпка слетела с головы и угодила прямо под колеса проезжавшего мимо такси, а ее сумочка упала на землю, раскрылась, и из нее высыпались губная помада, компактная пудра, записная книжка, шариковые ручки, расческа и монеты.

— Ханичайл! — воскликнул Алекс, рассмеявшись. Он чувствовал себя так, словно его сон стал явью: он держал Ханичайл в своих объятиях.

— О! — выдохнула она, вздрогнув и взглянув Алексу в глаза. — Ох, Алекс.

От ее голоса сердце у него перевернулось.

— Куда ты так торопишься?

На какое-то время она остолбенела, словно забыв, куда она бежала.

— В парикмахерскую. Я опаздываю и поэтому бежала. Мне просто повезло, что я налетела на тебя, а не на кого-то другого.

— Боюсь, что твоей шляпке совсем не повезло. — Они оба посмотрели на расплющенную под колесами шляпку и, нагнувшись, стали, смеясь, подбирать содержимое сумочки.

Алекс поднял шляпку и протянул ее Ханичайл.

— Она подлежит восстановлению? Или вся жизнь из-за нее разбита?

Она снова рассмеялась звонким радостным смехом, заставившим его улыбнуться.

— Боюсь, что она безнадежна, как любит выражаться Лаура. Но это не имеет значения: я ненавижу носить шляпки и делаю это только потому, что тетя Софи говорит «так полагается», а я подчиняюсь ей.

Они стояли, глядя друг на друга, и улыбались. На ней было гиацинтово-голубое летнее платье под цвет глаз, белые сандалии на ремешках и маленькие белые перчатки. Короткие, до плеч, волосы цвета пшеницы сверкали на солнце и, по мнению Алекса, не нуждались в услугах парикмахера. Она была само совершенство.

— Я бы пригласил тебя на ленч, — сказал Алекс, хотя отлично понимал, что говорить этого не следует, — но ты ведь спешишь к своему парикмахеру.

— Я бы предпочла провести время с тобой, — честно ответила Ханичайл, глядя на него бездонными голубыми глазами.

— Тогда пошли.

Взяв Ханичайл за руку, Алекс подозвал такси с чувством человека, который сжигает за собой все мосты, открыл дверцу и, сказав таксисту: «В Беркли, пожалуйста», сел рядом с ней.

Они сидели, не сводя друг с друга глаз и улыбаясь.

— Ты только посмотри, как мы довольны друг другом, — сказал Алекс. — Словно два школьника, прогуливающие урок. Я должен быть на работе, а ты в парикмахерской. Кажется, солнце ударило нам в головы.

— Это просто судьба. — Продолжая улыбаться, Ханичайл посмотрела на Алекса, слегка склонив голову набок. — Разве ты не веришь в судьбу, Алекс?

— Только в дни, подобные этому, — ответил он, глядя ей в глаза.

Такси пробилось сквозь интенсивное дорожное движение и подкатило к Беркли. Швейцар поспешил открыть дверь.

— Добрый день, мисс Маунтджой, — сказал он с приятной улыбкой на лице.

— Добрый, Джозеф. Как ваша жена? Надеюсь, что ей стало лучше?

На лице Алекса появилась улыбка, когда он вспомнил неуклюжую, все время смущающуюся девушку, с которой всего несколько месяцев назад познакомился на лайнере. Сейчас она была созревшая и очень красивая молодая женщина, которую швейцар самой известной в Лондоне гостиницы приветствовал, называя по имени, — вместо того чтобы приветствовать его. Он терпеливо ждал, пока Ханичайл выясняла подробности выздоровления жены Джозефа.

66
{"b":"902","o":1}