ЛитМир - Электронная Библиотека

– О Боже! – тихо вырвалось у нее. Дыхание перехватило, она впилась глазами в Уэбба. Да, он самый красивый и опасный мужчина, воплощение зла. Он сам признался в этом. Она до сих пор не знает, какое отношение он имеет к смерти Брайаны, не знает, почему он упустил свой шанс у Кордеса, чтобы спасти ее. Уэбб сказал, что у него не было выбора, и Мэри Фрэнсис поверила этому. И все же в нем еще много темного, что вызывает у нее страх, не дает почувствовать себя в безопасности. Это похоже на исследование пещеры с факелом в руках: красота ослепляет, но кто знает, что ждет за поворотом.

Уэбб Кальдерон – последний, кому следовало доверять свою девственность или жизнь. Однако он единственный, кто дает ей возможность испытать новые ощущения. Они связаны непонятными узами, он и она, на плохое и хорошее, навеки, до последнего вздоха.

Мэри Фрэнсис знала это.

Яркий солнечный луч коснулся Уэбба, на лице заиграли блики.

– Прежде чем мы начнем, я должен узнать кое что о тебе.

– Что именно?

– Каким грехом ты запятнала себя? Я должен знать, что ты совершила.

Мэри Фрэнсис не знала, как объяснить. Она предчувствовала, что он обязательно спросит об этом, но от этого объяснение не становилось легче. Она никогда и ни с кем не говорила об этом по одной простой причине: ее слова наверняка истолковали бы неверно. Люди гораздо нетерпимее к другим, чем к себе.

– Поцелуй. Это был всего-навсего невинный поцелуй.

– Твои поцелуи далеко не невинны, Ирландка, несмотря на то что я сам когда-то думал иначе.

Резкость его тона подсказала ей, что он уже мысленно выстроил предположение в голове, и это предположение совершенно расходится с действительностью.

Голос Уэбба прозвучал жестко, и она мудро решила не поднимать на него глаз. Предстояло и так не легкое объяснение, не хватает еще, чтобы он слушал ее глазами.

– Это не то, что ты думаешь, – заговорила она. – Это случилось в монастырской больнице.

– В монастырской больнице?

Она кивнула и продолжила, зная, что если остановится, будет еще труднее.

– Те из нас, кто осваивал профессию медсестры, дежурили в больнице. Это была однообразная работа, у меня оставалось много времени на занятия. Однажды ночью одна из новеньких послушниц попыталась сбежать. Она не ушла дальше монастырской ограды и где-то спряталась. Ночь была ужасно холодной. К тому времени, когда ее нашли, она посинела от холода. Ее оставили со мной в больнице, но я не знала, как ей помочь. Она была такая худенькая!.. Я испугалась, что она умрет, и…

– Ты прижалась к ней? – опередил он Мэри Фрэнсис.

– Да, я обняла бедняжку, попыталась согреть ее и унять дрожь. Она расплакалась, прильнула ко мне, – о думаю, прежде всего из благодарности. Все бы ничего, но мы так и уснули вдвоем, обнявшись, а монахиня нас увидела.

– И неправильно истолковала увиденное?

– Да. Она заявила преподобной матери настоятельнице, что мы занимались непристойным делом, совершили страшный грех в глазах божьих. Меня вызвали, и хотя я отрицала, что мы занимались чем-то непристойным, я не могла отрицать того, что почувствовала.

Молчание. Шуршание атласных простыней.

– А что ты почувствовала?

– Страсть – это самое подходящее слово, – невероятную жажду близости с другим человеком, чужого тепла, любви. Мне так не хватало всего этого, что я никак не могла отпустить бедное, замерзшее дитя. Нас всех предостерегали против физических контактов, запрещали иметь привязанности среди послушниц. Не поощрялись уединения вдвоем, дружба. Я никогда не ставила эти требования под сомнение, я знала, что в монастырь уходят не ради дружбы. Но я совершенно не понимала, чего была лишена во имя высшей цели. Мне не хватало человеческого тепла, заботы. Я почувствовала все это, только когда обняла бедняжку. Это принесло больше утешения, чем все молитвы и покаяния… А это, я знала, непростительный грех.

– Ты упомянула поцелуи.

Об этом она еще никому не рассказывала, потому что знала: ее не поймут. Она и сама толком не понимала, почему тогда повела себя именно так.

– Мама умерла, когда я была совсем маленькая.

Нас с Брайаной вырастил отец. Спасибо тете Селесте, она всегда была рядом в трудные минуты. Если я болела, она всегда прижималась губами к моему лбу – проверить, нет ли температуры. Так вот, когда У той бедняжки начался озноб, я сделала то же самое, без всякой задней мысли. Она тогда не смотрела на меня, отвернулась, я, должно быть, испугала ее, потому что, прежде чем успела отодвинуться, она повернулась ко мне, и наши губы встретились. Мы стукнулись носами и подбородками, но это уже не имело значения.

– Судя по твоему рассказу, это произошло случайно?

– Вот именно. Теперь я в этом уверена, а тогда такой уверенности не было. У меня сердце чуть не выскочило из груди. Я пришла в ужас, решила, что обязана покинуть монастырь. Не из-за того, что я поцеловала другого человека, но из-за того, кем я хотела быть.

Уэбб вопросительно посмотрел на нее.

– Меня влекло к таинственному, запретному, призналась она. – Я хотела стать фантомом, который обратил бы мои мечтания в действительность.

– Ты расскажешь мне о своих мечтаниях?

– В них только ты.

Он пронзил ее взглядом насквозь, изучая. Взгляд его глаз был острым, как кинжал, и таким же опасным. Эти глаза обещали все, чего она хотела. Они обещали высшее… только вот блаженство или боль? Чутье досказало ей то, чего не сказал он: чтобы познать высшее блаженство, прежде надо пройти через боль, она познает и то, и другое.

Мэри Фрэнсис посмотрела на него, ища поддержки. Ей было необходимо услышать от него, что он не сделает ей ничего плохого, не заставит страдать, но Уэбб оставался странно замкнутым, словно ему было необходимо отстраниться от всего, чтобы довести дело до конца. Когда Мэри Фрэнсис призналась ему в своих опасениях, он дал ей выпить успокоительное, какой-то коктейль, очень приятный на вкус, напоминающий «Ангельскую воду». Когда же она попросила поподробнее рассказать, что он задумал, Уэбб напомнил ей, что у всех обрядов есть свои правила, у того, что ожидает ее, правил всего два: первое – полное доверие, второе – преданность. И если в сердце ее есть сомнения, они должны принять меры предосторожности.

– Пойми, останавливаться будет нельзя, – сказал он. – Если ты начнешь сопротивляться, мне придется связать тебя.

Он положил кинжал на постель рядом со жгутами.

В его глазах светился вопрос, ответить на который могла только она. Мэри Фрэнсис задрожала всем телом. Она протянула ему сложенные вместе руки.

– Сделай это сразу. Я не доверяю себе.

Уэбб наклонился за жгутом, а Мэри Фрэнсис вспомнила другое время и другое место, когда она вот так же протянула руки и поняла, что этот жест всего лишь подготовка. Вся ее жизнь была подготовкой к этому мгновению. Она еще не испытывала то, что требовалось от нее сейчас. Она никому никогда полностью не доверялась, и ничему не была предана всем сердцем.

Это было связано с огромным риском, правда, сейчас она не могла вспомнить почему. Но это уже не важно. Сейчас важно одно: она готова пойти на риск, здесь, сейчас, с Уэббом.

Глава 25

«Все это я делаю ради любви». Мэри Фрэнсис не знала, от чего у нее в горле комок: от слез или смеха. Она напоминала себе цветок, подхваченный ураганом. Дрожь не проходила. Мэри Фрэнсис не представляла, что может быть хуже, а он ведь еще даже не коснулся ее, только опять надел на нее свою шелковую рубашку. Затем Уэбб уложил ее на кровать, связал запястья и привязал их к изголовью, а потом, по ее просьбе, привязал и ноги.

Она попросила Уэбба привязать ее покрепче, так как с доверием и преданностью у нее обстояло не очень хорошо. Он пообещал выполнить просьбу, но Мэри Фрэнсис была не в состоянии отличить нежные касания его рук от шелковистых ласк жгутов. Она едва дышала и почти не чувствовала, что привязана, быть может, потому, что очень старалась лежать неподвижно.

70
{"b":"9029","o":1}