ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Если бы не беременность, она бы просто сложила вещи и уехала туда, но Гарри и слышать не хотел о ее путешествиях.

— Конечно, тебе нельзя ехать, — говорил он, крайне удивленный, что это вообще пришло ей в голову. — Ребенок должен родиться через два месяца. А вдруг что-нибудь случится с тобой? И потом, ты ведь знаешь, все дети рода Лаунсетонов рождались здесь, в Холле.

Конечно, она знала это, он достаточно часто об этом говорил. Для Пич было потрясением узнать, что этот авангардистский писатель, знаменитый своими прогрессивными новыми взглядами, строго придерживался семейных традиций. В Лаунсетон-Холле жили по раз и навсегда заведенному порядку. Старший сын и наследник Лаунсетонов, Гарри в данном случае, всегда получал титул и имение, и жил в Лаунсетон-Холле, а его овдовевшая мать переехала в уютную квартирку в Лондоне, и Пич тайно ей завидовала. Том, средний сын, жил на ферме Лаунсетон Магна и управлял тремя большими процветающими фермами, которые принадлежали имению, и Пич завидовала его образу жизни. Младший сын, Арчи, которого Пич едва знала, учился в Сандхерсте, готовясь к военной карьере. Именно так всегда и было в семье Лаунсетонов. Том, который, как она надеялась, мог бы стать ей другом, жил своей жизнью и вращался среди людей гораздо моложе Гарри, и они встречались только на семейных обедах по воскресеньям или когда собиралась вся семья.

Все уже знали, какие школы будет посещать ее ребенок и как его назовут. Виллиам Перс Лаунсетон. А робкий намек за воскресным обеденным столом, что ей нравится имя ее деда, Жиль, вызвал удивленные взгляды всей семьи, и свекровь сказала:

— Моя дорогая, я уверена, что за всю историю Лаунсетонов у нас не было ни одного Жиля.

И уж, конечно, никто и думать не хотел, что может родиться девочка. А у Пич могла бы появиться маленькая светленькая женская копия Гарри, которую она назвала бы как-нибудь экзотично, например, Джессами или Элоизой. Но даже если бы родилась девочка, ее заставили бы назвать ребенка Каролиной или Элизабет.

Дерьмо! Пич мрачно смотрела на дождь. Беременность совсем не вписывалась в ее планы на будущее. Их страстные ночи, когда они занимались любовью, были частью личной жизни ее и Гарри, и ничего общего с ребенком не имели. Ее раздражал большой выпуклый живот под широким голубым платьем, которое она сейчас носила, и когда Пич мылась, то избегала смотреть на себя в зеркало, такой странной и неуклюжей она себе казалась. Дерьмо, дерьмо! Пич не хотела признаться самой себе, но от правды не спрячешься — Гарри не хотел больше заниматься с ней любовью.

Она его почти и не видела в последние дни. Он запирался у себя в кабинете, работая над новым романом, действие которого происходило в городе наподобие Древнего Рима, но с современными героями и пороками сегодняшнего дня, и все сводилось к тому, что жизнь с веками мало изменилась. Было совсем по-другому, когда Гарри писал «ее» книги.

Как волнующе было сознавать себя источником вдохновения Гарри, хотя спустя некоторое время это стало ее немного тревожить. Иногда Пич спрашивала себя, занимаясь любовью с Гарри, а не появится ли все это на страницах его книг, открытых для всего мира, и она смущалась, когда Гарри представлял ее «своей музой» на литературных вечерах.

А иногда Пич лежала в постели, еще не остывшая от любовных ласк, и наблюдала за напряженным лицом Гарри, писавшем о ней, и ей казалось, что именно эти минуты она любила больше всего. Она ощущала себя частью Гарри, делила с ним его мысли, равно как и его тело. В такие моменты она имела все, что хотела бы иметь.

Со вздохом Пич отвернулась от окна. Пошевелив сырое полено в камине, чтобы огонь скорее разгорелся, она тяжело опустилась в широкое кресло с подушечкой в изголовье, которое было таким же старым, как этот дом, и вынула из-за подушки свое вязанье. Шерсть была голубая, для детской кофточки. Пич где-то ошиблась, вывязывая кружевной узор, и появилось много лишних дырок, да и все вязанье стало грязным от ее горячих рук, пока она старалась правильно выполнить узор. «О, дерьмо!» Сорвав петли со спиц, она швырнула вязанье в огонь, с несчастным видом наблюдая, как оно превращается в пепел. Мраморные часы на камине громко тикали в тишине. Было только три тридцать, а казалось, что уже восемь или девять. Ноябрьские сумерки становились все темнее, а Гарри не появится раньше половины седьмого, и даже тогда он только выпьет что-нибудь или попросит ее, чтобы принесли поесть в кабинет, так как собирается работать допоздна. И когда он так и не присоединится к ней к десяти часам, Пич отложит в сторону книгу, которую старалась читать, выключит проигрыватель и музыку, которую надеялась послушать с ним вместе, и поднимется по ступенькам, чтобы лечь спать одной, в который раз! Ей было двадцать два года, но внутри она ощущала себя восемнадцатилетней, какой она была, когда встретила Гарри. И вот она ждет ребенка и живет жизнью старой замужней женщины. Это была очень одинокая жизнь.

Взяв трубку, она позвонила Мелинде.

— Приходи к чаю, — сказала Мелинда, — и все мне расскажешь.

Жизнь в Сейморзе была свободной, неофициальной, и, казалось, дом трещит по швам от такого количества людей и животных. Собаки выбежали поздороваться с Пич, когда она вошла в холл, и раздались приветливые голоса, едва слышные за звуками модной пластинки, которую на полной громкости слушал младший брат Мелинды. Пич нравилось, что люди могли запросто прийти на чашку чая в Сейморз, или выпить что-нибудь, или даже поужинать, не дожидаясь приглашения, и здесь всегда можно было узнать последние местные сплетни.

Эта жизнь так отличалась от жизни в Лаунсетон-Холле, где гостей приглашали официально, обеды тщательно планировались Гарри, чтобы соблюсти баланс между приглашенными из литературного мира и университета, и где за столом велись такие беседы, что надо было очень постараться, чтобы понять, о чем идет речь. Однако самыми ужасными были домашние приемы. Обычно Гарри приглашал человек двенадцать на выходные дни, и Пич со страхом ждала их приезда. Спасибо еще, повар знал, как приготовить ту еду, к которой они привыкли, и у них всегда имелся рисовый пудинг и компот после обеда и меренги на десерт после ужина! Гарри говорил, что к этому их приучали еще в школе, но Пич находила такую еду отвратительной. Самым скверным было то, что у нее не было абсолютно ничего общего ни с одним из гостей. Она надевала то, что считала нарядным и подходящим к обеду в красиво отделанной деревом столовой, где за длинным обеденным столом могло уместиться двадцать, а то и тридцать человек, — но все другие женщины оказывались одетыми в длинные платья серовато-зеленого либо ярко-синего цветов, которые они так любили и которые совершенно убивали цвет лица. Они обычно внимательно осматривали ее красивое красное шелковое платье от Диора с видом «ну, что можно ожидать от француженки», и разговаривали с ней, словно Пич ничего не понимала ни в жизни, ни в литературе. А мужчины делали ей умные комплименты до обеда, а потом заводили разговор о событиях, которые происходили до того, как она вышла замуж за Гарри, беспечно упоминая Августу, после чего бросали на нее виноватые взгляды.

— Я не смогу этого больше вынести! — пожаловалась Пич Мелинде, когда они сидели перед ярко горящим камином, поджаривая булочки на медной длинной вилке.

— Это твоя. Лови. — Мелинда бросила ей горячую булочку, обжигая пальцы. — Конечно, ты сможешь, — сказала она, щедро намазывая свою булку маслом и откусывая большой кусок. — Это из-за того, что ты беременна, а Гарри все время занят. После того как он закончит книгу и родится ребенок, ты должна его заставить увезти тебя в какое-нибудь замечательное место и устроить каникулы. Барбадос великолепен зимой — жарко и солнечно, именно то, что ты любишь.

— Барбадос! Я не могу заставить его взять меня с собой в Лондон! Гарри ездит туда каждые две недели, когда ему надоедает писать. Он обедает с издателем или его агентом, а потом ужинает в клубе и болтает со старыми друзьями. Он говорит, что ему нужны эти поездки. И еще он говорит, что у меня слишком большой срок для поездок. Кроме того, если бы я поехала, нам бы пришлось остановиться у его матери, а Гарри это не нравится. У него тысячи причин, чтобы не брать меня с собой. Гарри нравится думать, что я сижу дома и жду, когда родится его ребенок. Я чувствую себя актрисой в пьесе, которую он пишет.

66
{"b":"903","o":1}