ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Тебе лучше, мамочка? — спрашивала Фрэнси, всем своим видом демонстрируя, насколько она жаждет выздоровления Долорес.

— Ну, конечно, дорогая. Скоро я совсем поправлюсь и стану о тебе заботиться, — отвечала Долорес с улыбкой, хотя ее глаза оставались печальными.

— Мама, а что такое чахотка? — как-то раз серьёзным голосом осведомилась Фрэнси.

— Где ты услышала это слово? — в голосе матери внезапно зазвенел металл, и девочка с испугом отодвинулась от нее.

— Так говорят дяди доктора. А разве это плохое слово? Долорес грустно улыбнулась:

— Нет, я бы не сказала. Просто так называется болезнь.

— Это та самая болезнь, которая живет у тебя внутри, мамочка? — обеспокоенно спросила Фрэнси, снова придвигаясь к матери.

— Пожалуй, так… Да, думаю, что у меня внутри живет чахотка. Но только совсем маленький кусочек, — и Долорес снова улыбнулась, стараясь показать дочери, что дела обстоят не слишком плохо. — Чахотка — не очень опасная болезнь. Что-то вроде длинного-предлинного гриппа. А ты ведь знаешь, насколько слабеет человек, когда болеет гриппом. И не только слабеет, а даже капельку глупеет.

— Ну и хорошо, — вздохнула Фрэнси с облегчением. — Значит, ты скоро поправишься и мы опять поедем на наше ранчо.

— Обязательно поедем, дорогая!

— Когда, мамочка, когда? — воскликнула Фрэнси и от радости запрыгала на кровати.

— Ну, когда-нибудь… скоро… — ответила Долорес с тем знакомым каждому ребенку сомнением в голосе, которое чаще всего означает, «вероятно, никогда».

Прошло еще два года, прежде чем Фрэнси поехала на ранчо, да и то только потому, что ее мать умирала.

Хотя врачи никогда не говорили Долорес правду о ее состоянии, она сама стала догадываться, поскольку слабела с каждым днем. Лежа ночью без сна в кровати, с трудом дыша и покрываясь обильным потом, Долорес часто возвращалась мыслями к дивным месяцам, проведенным ею на благословенном ранчо вместе с дочерью, и понимала, что это были лучшие месяцы ее замужней жизни.

Однажды днем ее пришел навестить Гормен. За последние два года он заметно набрал вес, у него наметилось брюшко, волосы на висках слегка засеребрились, однако борода по-прежнему была темно-русого цвета и важно лежала на полосатом жилете. Он вошел в спальню жены вместе со своими любимыми породистыми собаками, с которыми никогда не расставался, и выглядел весьма импозантно. Долорес с волнением посмотрела на монументальную фигуру мужа. Она все еще опасалась его гнева, и ей пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы попросить его разрешения отправиться с Фрэнси на ранчо.

На удивление, Гормен с легкостью согласился.

— Так будет лучше для мальчика, — сказал он. — Когда больная женщина постоянно живет с ребенком бок о бок, его тонкая психика постепенно травмируется, а это может отразиться на его будущности.

— Но Гарри только три года, — слабо запротестовала Долорес, а на ее глазах выступили слезы. Впрочем, Гормен был не в состоянии осознать их жестокость. Он не в состоянии понимать такие вещи. Как может мать причинить ему зло?

— Бьюсь об заклад, что он понимает. Ни один нормальный парень не захочет подолгу оставаться в комнате с больным. И зачем сгущать краски? Ты же не умираешь, Долорес. Врачи считают, что у тебя все обстоит более или менее нормально. Просто тебе необходимо продолжить курс лечения новым препаратом. Поезжай на ранчо, свежий воздух будет полезен для тебя. Твоя сиделка поедет вместе с тобой, а я договорюсь с доктором Венсоном, и он будет навещать тебя раз в неделю. Я прикажу Мейтланду все устроить как следует.

— Я бы хотела, чтобы и Гарри был там со мной, — проговорила Долорес, храбро встретив холодный вопрошающий взгляд мужа. — Свежий воздух полезен и для него тоже…

— Как, ты хочешь забрать с собой моего сына? — Гормен, казалось, был удивлен, что подобная мысль вообще могла прийти ей в голову. — У тебя ничего не выйдет. Девочка пусть отправляется с тобой, но Гарри останется здесь.

— Гормен, ну, пожалуйста, я умоляю тебя, — и Долорес сжала его сильные пальцы своими холодными руками. — Дай мне побыть с сыном, хотя бы недолго.

— Я привезу его с собой, когда мы решим тебя навестить, — торопливо пообещал тот. — Он приедет попозже, когда вы окончательно устроитесь на месте. Договорились?

Затем он извлек из жилетного кармана тяжелый золотой полухронометр, быстро взглянул на циферблат и объявил:

— У меня назначена встреча, дорогая. Вернусь поздно, поэтому не жди меня. Мейтланд проследит, чтобы горничные упаковали твои вещи.

Фрэнси была счастлива. Да и ее мать, как всегда на ранчо, посвежела, щеки ее покрылись ярким румянцем, глаза засияли, а к волосам вернулся здоровый блеск.

Фрэнси дала себе слово, что будет заботиться о маме и ухаживать за ней. Ей уже исполнилось шесть лет, но она казалась старше, поскольку была высокого роста, хотя и чрезмерно худа. Худоба Фрэнси являлась расплатой за постоянное недоедание дома. Дело в том, что шеф-повар Хэррисонов готовил великолепные блюда для Гормена и его многочисленных гостей, а также изысканные деликатесы для Долорес, дабы поддержать ее угасающий аппетит. Медсестры и няньки, обслуживавшие Гормена Хэррисона-младшего, готовили специальные витаминизированные блюда для него. У прислуги имелся свой собственный повар, который обслуживал слуг, конюхов и горничных, обедавших обыкновенно в особом помещении. Но вот Фрэнси, странным образом, не подпадала ни под одну из всех этих категорий. Она вечно оказывалась в неком пустом пространстве между колес хорошо смазанной и отлаженной машины, именуемой хозяйством большого дома. Шеф-повар постоянно вежливо, но настойчиво выпроваживал девочку с кухни, полагая, что ее уже накормили в детской, а сиделки и сестры не пускали в детскую, поскольку Гормен как-то заметил, что Фрэнси больше пристало есть со взрослыми в столовой внизу. Таким образом, часто бывало так, что, съев скромный завтрак, состоящий из молока и булочки, девочка оставалась голодной в течение целого дня, и дело дошло до того, что ей приходилось совершать набеги на кухню и воровать, что плохо лежит.

На ранчо все было совсем по-другому. Повар не мог надышаться на нее и готовил ее любимые яства — жареного цыпленка и мороженое, горничная часто купала ее и мыла голову, а волосы можно было потом сушить на улице, и от хорошего ухода они снова заискрились, словно дорогой атлас. Самое же главное — ей была предоставлена полная свобода, и она, скинув высокие башмаки на шнурках, бегала босиком по траве, играла, как ей заблагорассудится, шумела и вообще делала, что хотела, вместо того, чтобы вести себя подобно тихой пугливой мыши, к чему ее постоянно призывал отец. Дело в том, что Фрэнси совсем не походила на мышь, она была вылеплена из другого теста, поэтому на ранчо девочка бесилась от души и затихала только, когда очень уставала.

Она катала мать по зеленой траве в неуклюжем кресле на колесиках и болтала, не переставая, обо всем, что видела вокруг: о кроликах, без всякой опаски шнырявших под ногами, или стаде овечек, мирно двигавшемся на водопой без всякого пастуха, или старых платанах, так странно шумевших листвой, что казалось, будто это шумит падающий с высоты горный ручей. А когда наступал вечер, Фрэнси доставала из шкафчика тяжелый серебряный гребень и становилась за спинкой материнской каталки. Она неторопливо вынимала из темных волос Долорес булавки и долго, медленно расчесывала ее волосы, добиваясь привычного, знакомого с детства, тусклого блеска вороненой стали. Такой массаж могла бы сделать и горничная, но только одной Фрэнси удавалось избавить Долорес от физической боли и успокоить душу.

Летние дни тянулись долго, солнце светило жарко, и жизнь казалась беззаботной и легкой, но самое приятное развлечение было еще впереди — однажды приехал доктор Венсон, но не один. Он привез с собой щенка — маленькую сучку из последнего помета великой Грейт Дейн.

— Это один из щенков Дейн и Принца, — объяснил доктор Венсон, — а всего щенков в помете оказалось шесть. Это — единственная сучка, но мистер Хэррисон решил, что она с брачком. Кажется, у нее повреждено ухо. Вот он и рассудил так, что пусть щенок живет с вами на ранчо и поддерживает вашу компанию.

12
{"b":"908","o":1}