A
A
1
2
3
...
30
31
32
...
145

Тем не менее, в одном его друг несомненно прав, продолжал размышлять Джош, вытирая следы от влажных пивных кружек со стойки: мистер Хэррисон никогда не позволит Фрэнси жить по-своему. Даже если она и останется в живых.

— Что, Джош, опять размечтался? — Раздраженный крик владельца салуна вернул юношу к действительности. — Я, кажется, тебе уже говорил, парень, чтобы ты был немного порезвее. Предупреждаю тебя в последний раз. Иди-ка и обслужи вон тех клиентов, да пошевеливайся, а не то окажешься снова на улице, откуда я тебя подобрал.

Подстегнутый угрозой потерять работу, Джош бросился выполнять распоряжение хозяина, но слова Сэмми не выходили у него из головы. Он вспомнил, что произошло, когда он не воспользовался советом друга и поступил так, как сам считал нужным. Джош в который раз содрогнулся при мысли об их побеге, когда они мчались сквозь темноту и дождь, задыхаясь, выбиваясь из сил и дрожа от страха. Тогда Сэмми обещал помочь ему, и если бы не он, Джош никогда бы не добрался до Сан-Франциско и, вполне вероятно, его уже не было бы в живых. И уж точно, что он никогда бы не встретил Фрэнси. Да, он действительно слишком многим обязан своему лучшему другу — Сэмми Моррису.

Фрэнси знала, что не в состоянии открыть глаза. Не стоило и пытаться. Она словно продиралась сквозь вспышки яркого света, заполненные мягким шуршанием и слабым бормотанием каких-то тихих голосов. Так тихо шумел ветер в тополиных листьях на ранчо. Она даже подумала, что, может быть, она и в самом деле там, на ранчо, вместе с мамой, своей каштановой кобылкой и Принцессой. Ей было так спокойно и приятно, но стоило двинуться, как тело начинала раздирать боль, острая, как лезвие ножа. Потом она слышала, как кто-то стонет и кричит, и понимала, что это она сама. Как только боль стихала, Фрэнси снова оказывалась как бы вне времени и пространства, и ее опять обволакивал целебный, врачующий мир забвения.

Она слышала тихий голос, произносивший ее имя.

«Фрэнси, дорогая, — нежно уговаривал голос, — открой глаза. Сегодня такой чудесный день, Фрэнси. Посмотри, как светит солнышко…»

И еще она часто слышала голоса, которые молились за нее и просили Господа дать ей силы и мужество, чтобы жить дальше. Но ей не хотелось возвращаться к старой жизни. Эта жизнь ей нравилась куда больше. В ее новом мире не было грубых голосов, не было ненависти, жестокости и боли. Ее новая жизнь была сродни мирному, тихому сну, и ей хотелось спать и грезить вечно. Однажды вместо женских шелестящих голосов она услышала мужской голос.

«Фрэнси, — говорил он, — это Джош. Я тот самый лакей, который помог тебе, помнишь? Я пришел повидаться с тобой. Открой глаза, Фрэнси, и взгляни на меня…»

«Джош, Джош, Джош…» — пронеслось у нее в голове. Она уже слышала когда-то это имя. Думать и вспоминать не хотелось.

Веки казались ужасно тяжелыми, можно было подумать, что на них уже положили старинные медяки, как всегда делается при погребении. Возможно, она уже умерла и никогда больше не увидит света… никогда не увидит Джоша…

Внезапно груз, давивший на глаза, исчез, и она очень медленно и осторожно подняла веки. Получилось, как в театре, когда поднимается занавес. Дневной свет сразу же резанул ее по глазам, и она на какое-то мгновение почти ослепла и различала лишь смутные силуэты, хотя продолжала отчетливо слышать приглушенные голоса вокруг. Затем постепенно туман рассеялся, и она прямо перед собой увидела лицо. Прекрасное лицо доброго ангела.

— Джош? — прошептала она.

— Вот мы и проснулись, — сказал ангел, улыбаясь и с облегчением переводя дух. — А я уж думал, признаться, что теряю тебя. — С этими словами он нежно приподнял ее руку и поцеловал ее.

Глава 10

Фрэнси стала поправляться, ее щеки вновь окрасились нежным румянцем, она чуточку пополнела и с каждым днем становилась все крепче. Сиделки улыбались, глядя, с каким нетерпением она ожидает очередного визита молодого человека. Их также умиляла нежность, с какой она держала его за руку. О, его рука стала ее Ариадниной нитью, которая вывела Фрэнси из царства мертвых, когда все, даже доктора, прекратили бороться за ее жизнь. «Молодой человек оказался прав, — шептались сиделки. — С помощью любви, данной нам Господом, он совершил чудо».

Джош приходил каждый день. Иногда, получив жалованье, он приносил ей подарок — букетик фиалок, аппетитный персик, выращенный в теплице, или плитку нежного молочного шоколада.

— Ты не должен тратиться на меня, — не одобряла Фрэнси его расходов, — деньги нужны тебе самому.

Но он лишь улыбался своей прекрасной улыбкой ангела, подносил ее ладонь к губам и целовал.

Этот невиннейший поцелуй вызывал у Фрэнси целую бурю эмоций. После смерти матери никто больше не целовал ее, и она позабыла те чувства, которые испытывала, когда была любима и любила сама. Теперь же ей опять хотелось широко раскинуть руки и крепко обнять Джоша, как она когда-то обнимала Принцессу. Ей хотелось гладить его по лицу точно так же, как она на ранчо гладила морду каштановой кобылки Блейз, — ведь только к этим двум существам, не считая матери, Фрэнси была привязана в своей абсолютно лишенной чьей бы то ни было нежности и заботы жизни.

Но стоило Джошу уйти, как на ее лбу появлялась морщинка озабоченности, — сестры сообщили ей, что через недельку она уже настолько оправится, что сможет покинуть монастырь. Но куда же ей идти? Что делать дальше? У нее не было ни дома, ни денег, а единственный близкий ей человек, Джош; она знала это, сам едва сводил концы с концами.

На следующий день, когда они медленно прогуливались по монастырскому двору, она решительно заявила Джошу, что ей нужно найти работу.

Он покачал головой:

— Такие женщины, как ты, не работают, Фрэнси. Они рождены не для этого. — Джош даже улыбнулся при мысли о том, что Фрэнси станет трудиться, словно какая-нибудь прачка. — Готов спорить, что ты в жизни и яйца не сварила.

— Я могу научиться, разве нет? — храбро сопротивлялась Фрэнси. — Я могу стать прислугой на кухне, могу научиться готовить, накрывать на стол… да все что угодно.

— Но только не здесь, не в Сан-Франциско. Никто не примет на работу дочь Гормена Хэррисона.

— Я могу выучиться и работать сиделкой, как сестры в приюте…

— Тогда я больше тебя не увижу, Фрэнси.

— В конце концов, я умею шить и вышивать, по крайней мере, я занималась этим всю мою жизнь.

— Моя жена никогда не будет белошвейкой, — внезапно выпалил Джош.

Сердце Фрэнси на мгновение замерло, а потом застучало с бешеной силой. Она остановилась и вопросительно посмотрела на него.

— Твоя жена? — Она была уверена, что ослышалась.

— Ага, девушка, именно так я и сказал.

Фрэнси напряглась, но смогла произнести спокойно и с достоинством:

— Ты не должен чувствовать никаких обязательств по отношению ко мне. Я и сама как-нибудь проживу.

Джош притянул девушку за плечи и пристально посмотрел ей прямо в глаза:

— Но я никогда никого не любил до тебя, Фрэнси. Я хочу заботиться о тебе и сделать тебя счастливой.

И тут словно теплая волна нахлынула на нее. Она почувствовала себя снова маленькой девочкой, которая на ранчо дразнила гусей и носилась по траве босиком. Любовь к Джошу заставляла ее сердце петь и трепетать одновременно. А когда он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы, больше всего ей хотелось, чтобы поцелуй длился вечно.

Когда через неделю Джош пришел, чтобы забрать Фрэнси из приюта, она встретила его одетая в коричневое шерстяное платье и грубошерстную куртку, которые ей выдали из благотворительного фонда монастыря. В руке она держала узелок со сменой белья, полученного из того же фонда. Единственная вещь, которая принадлежала ей по праву владения, была пара ботинок. На голову Фрэнси повязала простой шерстяной платок, и Джош сказал ей, что она выглядит точь-в-точь как подсобная работница на мельнице в Йоркшире.

Настоятельница благословила их и вложила в ладонь Фрэнси кошелечек из мягкой кожи, в котором было несколько долларов.

31
{"b":"908","o":1}