A
A
1
2
3
...
53
54
55
...
145

Горькое чувство полного одиночества захлестнуло его. Ему и раньше приходилось переживать это чувство, просто теперь оно казалось непереносимым. Когда человек один, ему и терять особенно нечего. Зато когда он начинает привыкать жить в атмосфере дружбы и любви, потерять их — худшая на свете потеря. Некоторое время боги оставались благосклонны к нему, но вот они постепенно отворачивают от него свое лицо. Что ж, пусть будет так.

Глава 19

На следующий вечер ровно в семь часов Лаи Цин отправился на встречу со старейшиной. Старик впустил его в дом и сел напротив, глядя на него и поглаживая серебряную бороду рукой. В его глазах светилось торжество.

Лаи Цин ждал. Было бы невежливо по отношению к старцу нарушить его торжественное молчание торопливым бестактным вопросом. Он заговорит, когда сочтет нужным. И этот момент настал.

— Прежде чем я отвечу на твой вопрос, я хотел бы знать о твоих намерениях, — провозгласил старейшина.

— Позволь мне, о достойнейший, следовать моим путем, не ставя в известность тебя, — осторожно ответил Лаи Цин. Но старика не так-то просто было провести.

— Полагаю, что будет не слишком мудро с твоей стороны навлекать на китайскую общину в Сан-Франциско обвинения в бесчестье и жестокости.

— Достопочтенный дедушка, мы ведем речь о человеке куда более жестоком и опасном, чем вооруженные ножами люди, которых следует остерегаться в китайском квартале. Мы говорим о человеке, который уже убил много женщин и готовится убить еще одну…

— Твою наложницу, — закончил за него старейшина и осуждающе посмотрел на Лаи Цина.

Тот опустил голову.

В комнате установилось тягостное молчание, в течение которого старец о чем-то размышлял, а Лаи Цин разглядывал носки собственных туфель. Наконец, старик принял решение.

— Я предпринял расследование всей этой истории с белой девушкой, — заявил он спокойно. — То, что ты говорил о своей наложнице, подтвердилось. Но, кроме того, я получил информацию, что она происходит из весьма могущественной семьи. Твоя страсть к этой женщине, должно быть, весьма сильна, коль скоро ты позволяешь себе вести довольно опасную игру, затрагивающую интересы таких влиятельных лиц. Для нас всех будет лучше, если ты предоставишь белую женщину ее собственной судьбе.

— Тогда мне лучше убить ее самому! — в голосе Лаи Цина зазвучал металл, а в глазах промелькнула злая решимость, и старейшина вдруг понял, что Лаи Цин способен сделать то, о чем говорит. Его брови удивленно поползли вверх, но потом он успокаивающе кивнул собеседнику и снова погрузился в размышления, а когда заговорил вновь, Лаи Цин понял, что старик принял решение.

— Если бы этот убийца был китайцем, мы бы нашли способ приструнить его, — сказал старейшина. — Но он белый. Поэтому прежде чем сообщить ответ на заданный тобой вопрос, я должен поставить одно условие — если твое решение разделаться с этим белым не изменилось, ты должен действовать чрезвычайно скрытно и не ставить никого в известность о своих действиях, даже меня. Я умываю руки и не желаю ничего больше знать об этом деле. Единственное, чего я требую — чтобы события, которые последуют за нашим разговором, никак не повлияли на честь и репутацию китайского сообщества в Сан-Франциско.

Лаи Цин низко наклонился на своем стуле из черного дерева, ему захотелось оказаться поближе к заросшему седыми волосками уху старейшины, и прошептал:

— Я согласен, достопочтенный дедушка.

После этого, не меняя своей напряженной позы и ловя каждое слово, он выслушал то, что поведал ему старейшина.

Прежде чем уйти, Лаи Цин поклонился старику, выражая ему свою благодарность, но тот отвернулся и произнес равнодушно, словно не понимая, о чем идет речь:

— Слова уже улетучились из моей памяти, и я не помню, о чем мы говорили.

Лаи Цин медленно побрел домой и впервые за долгое время размышлял не о текущих делах, а о поступке, который ему предстояло совершить. В дверях его встретила Энни. Рукава на ее блузке были закатаны, и комната Лаи Цина буквально сверкала чистотой, но он сразу почувствовал, что Энни чем-то обеспокоена.

— Фрэнси очнулась, — заговорила она возбужденно. — Она приняла микстуру и выпила немного рисового отвара. Потом я поговорила с ней о ребенке. Она рыдала у меня на плече, но, тем не менее, ей стало легче. Я также сообщила ей, что нам необходимо уехать из города, но она только покачала головой и сказала, что никогда не покинет вас.

— Я сам поговорю с ней.

Фрэнси неподвижно лежала на кровати, крепко сжав руки в кулаки. Глаза ее были закрыты, но, казалось, она не отдыхает, а излучает скрытое напряжение. Лаи Цин присел рядом с ней на корточки и взял ее руку в свои.

— Сэмми Моррис больше не причинит тебе зла, — сказал он. — Это я, Лаи Цин, обещаю тебе. Ты веришь мне, Фрэнси?

Она утвердительно кивнула, но веки ее по-прежнему оставались плотно сжаты.

— Тебе пора уезжать, сестренка, — снова заговорил Лаи Цин. — Твой жизненный путь будет продолжаться дальше без меня. Подобно сыночку, Филиппу Чену, твой ребенок должен воспитываться среди ему подобных. Он должен узнать культуру твоих соплеменников и занять свое место среди них.

Фрэнси по-прежнему лежала молча, а он продолжал убеждать ее ласковым голосом в том, что она, как всякая мать, прежде всего обязана думать о своем ребенке. Он говорил, что рядом с ней будет Энни, да и он не оставит их своими заботами, поскольку они навсегда останутся членами его семьи. Тем не менее ей необходимо уехать.

Она прижала его руку к своему лицу.

— Ты мой друг, — прошептала она, — я никогда тебя не оставлю.

Их взгляды встретились, и они, не отрываясь, целую минуту вглядывались друг в друга. Потом Лаи Цин сказал:

— Тогда мне придется кое-что тебе рассказать. Выслушай меня внимательно, и ты поймешь, что у тебя нет выбора.

Она прижалась щекой к его руке и продолжала доверчиво смотреть на него, пока он рассказывал повесть, запечатленную в глубине его души.

— Моя сестра Мей-Линг и я были рождены в нищете, и матерью нашей была наложница Лилин. Наш отец, Ки Чанг Фен, к тому времени был уже пожилой человек шестидесяти лет, седоволосый, сгорбленный и жестокий. Его первая жена умерла, дав жизнь пяти сыновьям, и он почти сразу же женился вторично, поскольку хотел еще сыновей. Видишь ли, у нас считают так — чем больше у человека сыновей, тем больше у него гарантий, что он не будет нуждаться в старости. Вторая жена отца была молодой и красивой, но оказалась на удивление капризной и ленивой, так что отец проклял день, когда женился на ней. Дом превратился в настоящий свинарник, а новая жена, по слухам, целыми днями курила опиум и принимала молодых любовников, выставляя отца полным дураком перед людьми, хотя тот и колотил ее каждую ночь в тщетной надежде наставить на путь истинный.

Тогда отец стал наводить в деревне справки, не продает ли кто в округе «муй-цай» — молодую девушку, которую родители согласились бы за деньги отдать в рабство. Лилин было тринадцать лет от роду, а ее родители были настолько бедны, что согласились уступить ее за мизерную сумму в сорок юаней, лишь бы только не кормить ее каждый день.

У Лилин было нежное овальное лицо, длинные блестящие черные волосы до талии и большие темные глаза. Отец, правда, довольно скоро превысил права, которые давала ему уплаченная за девушку ничтожная сумма в сорок юаней, и сделал ее своей наложницей. Относился он к ней жестоко — бил каждый день, хотя она и старалась угодить ему, как могла, и работала изо всех сил. Ее заставляли убирать жалкие комнатки бедного крестьянского жилища, готовить пищу для всех и стирать грязные тряпки для всей семьи. Кроме того, ей приходилось угождать молодой жене и глупым сыновьям отца, которые пытались подражать ему и относились к ней соответственно. Она же только вежливо кланялась и обещала стараться еще больше, чтобы угодить им, поскольку была куплена для тяжелого труда и не имела никаких прав.

Лаи Цин немного помолчал, глядя на Фрэнси, и продолжал:

54
{"b":"908","o":1}