ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Когда Лилин поняла, что беременна, она стала молиться, чтобы еще не рожденное дитя оказалось мальчиком, поскольку сын наложницы, хотя и причислялся к низшим из низших, тем на менее был в лучшем положении, чем девочка, рожденная от «муй-цай». Лилин стала работать еще больше, еще лучше, при этом она не спала по ночам, чтобы успеть сшить пару полотняных туфель, которые старший сын, мальчик тринадцати лет, потом продавал на рынке. Отец занимался тем, что присматривал за большими белыми утками, принадлежавшими деревенскому помещику, и регулярно сопровождал их на пруд, где они до одури бултыхались. Сыновья же работали кто где — иногда собирали и складывали в кучи листья шелковичного дерева, а иногда по колено в воде высаживали побеги светло-зеленого молодого риса.

Лилин почувствовала первые схватки за работой — она укладывала вареный рис в специальные ящички для еды, которые братья забирали с собой в поле. Когда боль стала нестерпимой, она поняла, что ребенок вот-вот должен родиться. Тогда она пошла и легла на матрас. Никто не пришел ей на помощь в эту минуту, даже жена отца, хотя она отлично слышала крики Лилин. Наконец, ребенок родился, но это оказалась девочка. Лилин очень горевала, но, по крайней мере, теперь у нее появилось существо, которое она могла любить, в надежде, что ребенок со временем отплатит ей тем же. Она назвала девочку очаровательным именем Мей-Линг, а фамилию взяла нашу, родовую, Ки.

После рождения ребенка Лилин стала трудиться еще больше, чем прежде, хотя представить себе это почти невозможно. Ей приходилось, помимо обычной работы, еще и ухаживать за ребенком, а главное, она должна была делать это как можно незаметнее и постоянно следить за тем, чтобы ребенок не плакал, поскольку никто в доме не потерпел бы такого неудобства.

Однажды ночью она услышала, как Ки Чанг Фен ругался со своей второй женой. Их голоса срывались от ненависти друг к другу. Жена отца высмеивала его и называла глупцом, при этом сладковатый запах от ее опиумной трубки проникал сквозь тонкие перегородки, служившие в доме стенами, разделяющими комнаты. Голоса становились все громче и громче, а потом внезапно в их комнате наступила тишина. На следующее утро отец заявил, что его жена умерла, накурившись опиума.

Лилин помогала прибирать покойную для похорон и не могла не заметить синяки на ее шее. Старик, правда, поспешил прикрыть кровоподтеки шелковым шарфом, но Лилин с тех пор уверилась, что Чанг Фен убил собственную жену.

Она решила как можно реже попадаться под руку сердитому хозяину и пыталась держаться от него в стороне, но старик после смерти второй жены стал еще более жестоким и сварливым. Даже его собственным сыновьям приходилось сносить постоянные оскорбления, как, впрочем, и удары хлыста, которыми он щедро потчевал не только уток. При этом он время от времени не забывал заявлять свои права на наложницу, которых, в сущности, никогда не имел. Через три года она родила сына. Столь горячо ожидаемого мальчика Лилин назвала Ки Лаи Цин.

«У меня достаточно сыновей», — равнодушно сказал старый тиран, когда она с гордостью показала ему ребенка.

Лаи Цин замолчал. Насупясь и уставившись в пол, он вспоминал свою несчастную мать.

— Ей всего-то исполнилось тогда семнадцать лет, — проговорил он с печалью в голосе. — И она никогда не любила этого человека. Он взял ее против ее воли, и ей не хотелось иметь от него детей. Но после того как они родились, она полюбила их всем сердцем. Она продолжала убирать дом, стирать белье и готовить пищу для всей семьи, но при этом у нее появилась отдушина — Мей-Линг и Лаи Цин, которым она отдавала всю свою любовь. Самой Лилин хватало в день миски риса с ничтожной горсткой вареных овощей, но теперь она стала следить, чтобы в мисочки детей, хотя бы время от времени, попадали кусочки мяса и рыбы. Она обучала малышей различным детским играм, старалась не отлучаться надолго и постоянно твердила детям, что она их любит. Она придумала для них забавные прозвища — Мей-Линг звалась «маленькое сокровище», а Лаи Цин — «маленькая слива». Они спали рядом с ней на ее матрасе, а перед сном она им пела колыбельные песни, расчесывая свои длинные волосы.

Мне было уже почти четыре года, когда родился Чен, и я, помнится, смеялся над его крохотным личиком, похожим на сморщенный блинчик. Мей-Линг и я любили малютку и помогали матери ухаживать за ним, хотя к тому времени и сами уже усердно трудились на рисовом поле. Но судьба и воля богов не позволили маленькому Чену выйти из младенческого возраста, и день, когда он умер, стал для меня самым печальным в жизни. А через год умерла и наша мать. Мне тогда было семь, а Мей-Линг десять лет, — Лаи Цин печально покачал головой. — Даже сейчас я не знаю, что с ней случилось, просто как-то утром она не проснулась — и все. Я помню, как смотрел на нее, еще не понимая, что произошло, и недоумевал, почему она ничего не отвечает на мою просьбу дать мне поесть. И еще я помню, что даже после кончины на ее лице лежала печать неизбытой усталости. Можно сказать, что Ки Чанг Фен замучил ее непосильной работой до смерти.

Наша мать не удостоилась даже приличного погребения. В конце концов, она была всего лишь «Муй-цай» — рабочая лошадь. Ки Чанг Фен заявил старейшинам деревни, что не может купить для нее гроб по причине крайней бедности, и ее просто завернули в соломенный мат, на котором она лежала после смерти, и, завязав его у головы и ног, быстренько закопали. Ты не можешь себе представить, насколько человек теряет лицо даже после смерти, если его похоронили подобным образом, — нашим с сестрой стыду и скорби не было границ. Семья же не соблюдала и видимости траура, и уже на следующий день мы вышли на работу в поле, как обычно. Таким образом, Мей-Линг и я оказались без всякой защиты перед лицом нашего злобного и деспотичного отца.

Тут Лаи Цин надолго замолчал, и лицо его сделалось бесстрастным и равнодушным, словно маска. Фрэнси, которая слушала его печальный рассказ затаив дыхание, позабыла на время о собственных страхах. Нежно сжав его руку, она произнесла со всем участием, на какое только была способна:

— Бедный Лаи Цин, в каком безжалостном мире ты родился и жил.

— Я думаю, твоя судьба ничем не отличалась от моей, просто ты родилась в богатой семье, а я — в беднейшей из бедных. Жестокость и бесчувственность наших отцов были одинаковы, и только любовь наших матерей, пусть и на короткое время, но дала нам понять, что жизнь может быть иной. Поэтому ты, как будущая мать, должна прежде всего думать о ребенке, который скоро появится на свет. Тебе нужно отдать ему всю свою любовь, чтобы он стал сильным и крепким духом. Помни, что у твоего будущего ребенка нет отца, и только ты в состоянии объяснить ему, что такое любовь, и научить его этой любви. Если же этого не произойдет, твое дитя унаследует нашу незавидную судьбу.

Энни, которая тоже слышала повествование Лаи Цина, думала в этот момент о своей молодости, которая ушла вся, без остатка, на заботы по дому и уход за престарелым эгоистичным отцом. Он ничем не ответил на беззаветную преданность дочери — ни словом, ни даже жестом приязни. Она прекрасно понимала, что имел в виду Лаи Цин, говоря об одиночестве детей, живущих без матери, и была с ним согласна.

Сердце Фрэнси было настолько переполнено, что она не могла говорить. Великая мудрость Лаи Цина снова указала ей выход из темного тупика отчаяния. Она не станет больше думать о себе и растравлять свои раны — ей предстоит позаботиться о ребенке, и тут ей понадобятся все ее душевные силы, вся любовь и вся нежность. Фрэнси догадывалась, какого душевного напряжения стоила Лаи Цину эта исповедь. Но она также знала, что он рассказал ей далеко не все и, может быть, главное по-прежнему было сокрыто в его сердце и еще не скоро выйдет на свет.

Глава 20

Сердце Энни екнуло, когда наемный шарабан, круто накренившись, в последний раз совершил рискованный поворот и выбрался на узкую каменистую дорогу, ведущую к ранчо Де Сото. На вид здание оказалось даже хуже, чем она предполагала, но лицо Фрэнси буквально засветилось, когда Энни сообщила ей, что они подъезжают. Энни знала, что для ее подруги это ранчо — лучшее место на свете и с ним связаны самые счастливые воспоминания в ее жизни. Там они провели незабываемые месяцы вместе с матерью. «Мама оставила ранчо мне, — упорно твердила Фрэнси. — Я прочитала об этом в газетах, где говорилось о завещании моего отца. Правда, я не обращалась к адвокатам, чтобы заявить свои права на него, потому что боялась, как бы Гарри не узнал о том, что я жива. Но он никогда не ездит сюда — сюда вообще никто не ездит. Ранчо — это именно то место на земле, где я хотела бы дать жизнь моему ребенку».

55
{"b":"908","o":1}