ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Позже, уже лежа без сна на матрасе, он решил, что более всего ему недостает образованности. Только человек, обладающий тремя великими составляющими успеха — умом, деньгами и образованием, может рассчитывать на то, что, вернувшись в один прекрасный день в родную деревушку на берегу Янцзы, он станет предметом гордости и поклонения своих односельчан и примером того, как сын ничтожной рабыни может превратиться по воле богов в существо иного, высшего порядка. Ему хотелось — если такой день настанет — построить в деревне храм в честь своей матери, «муй-цай» Лилин, и ее умерших в детском возрасте детей, чтобы их души, наконец, обрели пристанище. И еще он хотел поднести будущее богатство в дар Фрэнси и ребенку, которого она теперь ожидала.

Ну а пока он мог лишь подарить ей собаку, о которой Фрэнси давно мечтала. Он уже присмотрел двух крупных щенков песочного цвета с добрыми золотисто-карими глазами и ждал лишь возможности доставить их по назначению. Лаи Цин пытался уверить себя, что не собрался до сих пор навестить Фрэнси из-за боязни ее обеспокоить. На самом деле существовала и другая причина, почему он оттягивал свой визит на ранчо — дело в том, что ему уже довелось побывать в тех местах много лет назад, и он боялся, что возвращение на ранчо Де Сото разбудит полузабытые, но оттого не менее горькие воспоминания.

И все же Лаи Цин собрался ехать.

Специально для этой поездки он прикупил себе новую одежду, чтобы Фрэнси не пришлось стыдиться его невзрачного вида: длинную темно-синюю шелковую робу, черную стеганую куртку тоже из шелка и круглую шляпу с пуговицей, обтянутой щелком в центре. Волосы Лаи Цина были заплетены в косу, на плече, как обычно, у него висела неизменная соломенная корзина, а впереди бежали два щенка на кожаных поводках. В таком виде однажды утром Лаи Цин отправился в порт, где, немного нервничая, купил билет на паром. Он был настолько погружен в свои мысли, что не замечал, как пассажиры на пароме обменивались улыбками, глядя на его экзотическую наружность.

Привычные страхи никак не оставляли его, и пока Зокко вез его в пролетке на ранчо, Лаи Цин пытался успокоиться, внушая себе, что он стал уважаемым купцом и скоро у него будет достаточно денег, чтобы уплатить полностью пять процентов достопочтенному старейшине. Он говорил себе, что о Прошлом необходимо забыть, но его воспоминания были подобны раскаленному углю и жгли сердце все сильней и сильней по мере того, как они приближались к ранчо и перед глазами Лаи Цина и Зокко разворачивалась во всей красе знакомая долина.

Фрэнси выбежала на порог, чтобы встретить дорогого гостя. Она была, что называется, на сносях, и его глаза потемнели от нежности к ней. Он подумал, что она сама еще дитя — щеки у нее порозовели от свежего воздуха, а волосы совсем по-девчачьи нависали челкой надо лбом. Фрэнси от души хохотала над неуклюжими щенками, запутавшими ноги Лаи Цина своими поводками.

— Целых два щенка, Лаи Цин, — радостно воскликнула она.

— Сучка и кобелек. Надеюсь, со временем они станут родоначальниками целого семейства. Думаю, тебе они понравятся.

Фрэнси снова счастливо рассмеялась.

— Я назову их Герцог и Герцогиня — в память о Принцессе. Да, кстати, теперь мне есть что тебе предложить, — гордо произнесла она — Войди. Мой дом — твой дом, Лаи Цин. Это наш дом.

Она провела его по просто обставленным комнатам, в которых, как успел заметить Лаи Цин, не было ни одной сколько-нибудь ценной вещи — ни драгоценных шелковых ковров, ни мозаик из нефрита и жада, ни картин со скульптурами, которые во множестве украшали обитель достопочтенного старейшины. Но, тем не менее, маленький домик просто лучился теплом и уютом, как ни одно жилище из всех, где Лаи Цин когда-либо бывал.

Улыбающаяся Энни появилась из кухни, чтобы поприветствовать китайца. Она приготовила роскошный обед в честь его приезда, и они все вместе уселись за длинный сосновый кухонный стол, чтобы отведать томатного супа, приготовленного из выращенных своими руками помидоров, свежей рыбы, только что выловленной в реке, овощей с собственного огорода и яблочного пирога со сливками. Яблоки еще недавно украшали яблоню в саду, а сливки были получены из молока коровы, которую они уже успели завести. И хотя Лаи Цин в жизни не пробовал такой еды, он вежливо улыбнулся и сказал, что это очень хороший обед на западный манер.

После обеда все расселись у огня, и Энни с любопытством посмотрела на Лаи Цина. Она заметила, что новая одежда висела на его худом теле, как на вешалке, лицо с выдающимися скулами тоже выглядело исхудавшим, но в нем угадывалась скрытая сила сжатой стальной пружины, и, как правильно догадалась Энни, сила эта вырабатывалась годами испытаний. Фрэнси как-то призналась подруге, что боится расспрашивать Лаи Цина о прошлой жизни, но Энни не была столь щепетильна. Сбросив туфли, она протянула ноги в толстых шерстяных чулках к огню и, потирая одну о другую, внезапно попросила:

— Расскажи нам, что привело тебя в Америку, Лаи Цин. Лаи Цин помолчал, собираясь с мыслями. За окном стояла непроглядная темень, и стекло сотрясалось от порывов холодного ветра. Он оглядел маленькую уютную гостиную, освещенную огнем камина, и подумал о том, что никогда прежде не понимал, насколько могут быть теплыми и располагающими к беседе обстановка уютного жилья и компания друзей — людей, которых он любил и которые, он знал, любили его. Его сердце переполняли сильные добрые чувства, хотя он и начал рассказ в своей излюбленной бесстрастной манере.

— Мои дорогие друзья. До сих пор вы рассказывали мне откровенно и без утайки о своей жизни. Я — иностранец, человек другой расы и культуры, поэтому вы имеете полное право проявить любопытство на мой счет. Я расскажу вам, как я попал в Америку.

Женщины затаили дыхание. В камине с шумом рухнуло прогоревшее бревно, разбросав вокруг себя множество крохотных искорок. Щенки заворочались на коврике. Через некоторое время Лаи Цин продолжил:

— Там, где я когда-то жил, в провинции Ан-Вей на берегу Янцзы, деревенскому помещику принадлежало все: земля и дома на ней, пруды и утки, которые в них плескались, рисовые посевы и плантации шелковичных деревьев. Все мы, крестьяне, также принадлежали ему. Мой отец занимал должность смотрителя за утками помещика, которые чрезвычайно ценились за их вкусное мясо. Время от времени помещик посылал уток в город, чтобы там их закололи и продали на рынке. Моя сестра и я занимались тем, что сопровождали к берегу реки утиное стадо, предназначенное к продаже. Чтобы утки не разбежались, мы вооружались длинными хворостинами и подгоняли отставших, но ни в коем случае не должны были наносить дорогой птице вред. Мей-Линг и я Жалели бедных птичек и думали иногда, догадываются ли утки о том, какая судьба их ожидает, поскольку время от времени они начинали возбужденно крякать и даже пытались улететь. Но крылья у них были подрезаны, и они только беспомощно били ими о землю, продолжая двигаться в нужном рам направлении навстречу Великой реке и своей судьбе.

Мягкосердечная Мей-Линг обычно принималась плакать, когда мы добирались до берега. Из всех уток всегда находилась одна, которая заметно отличалась от прочих. Мей-Линг брала полюбившуюся ей птичку на руки и гладила ее по перышкам, шепча слова успокоения и одобрения. После этого мы печально выпускали уток в желтые воды Великой реки.

Но худшее было еще впереди. Вымотанные длинным переходом от деревни до берега усталые утки должны были плыть до самого Нанкина — а это не менее ста миль. Наши глаза наполнялись слезами, когда мы следили за тем, как они отправляются в последнее путешествие, подгоняемые людьми на сампанах, которые плыли по бокам, сзади и впереди стаи, не давая уткам изменить курс и улизнуть от надсмотрщиков. А сзади тоже плыла лодка, и птицам приходилось выбиваться из сил, чтобы не попасть под ее тяжелый нос. Остановок на отдых также не предвиделось, только с наступлением ночи уток выводили на берег, но рано утром они снова оказывались в реке и плыли до Нанкина, чтобы там встретить свою печальную участь.

60
{"b":"908","o":1}