ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мы посмотрели с Мей-Линг друг на друга и все поняли. Она побледнела, и ее большие темные глаза расширились от ужаса. Я быстро взглянул на отца, который все еще торговался с длинноусым. Крепко схватив сестренку за руку, я быстро проговорил:

— Бежим отсюда, Мей-Линг. Бежим вместе со мной. Изо всех сил!

Незамеченные, мы тихо ускользнули с площади и помчались во весь дух, подскальзываясь на каждой грязи и спотыкаясь о булыжники и груды мусора, разбросанные тут и там. Мы бежали долго, плутая по незнакомым аллеям и улицам, пока не начали хватать воздух широко открытыми ртами, а сердца наши, казалось, вот-вот выпрыгнут из груди. Мы остановились, абсолютно выбившись из сил, и шумно дышали, прислонившись к стене.

— Побежали, — наконец снова сказал я, взяв ее за руку, и мы снова понеслись через ночь, неведомо куда, лишь бы подальше от этой ужасной площади и гадких людей, торгующих живыми девушками.

Под конец мы выбрались на широкую улицу, которую я узнал, поскольку мы бродили по ней утром, и нашел дорогу к набережной. Мы впрыгнули, как горные козлики, на борт нашего маленького сампана и, оттолкнувшись от берега, изо всех сил принялись грести вниз по реке. Мы были похожи на уток, удиравших от безжалостных людей, и не имели представления, куда мы направляемся. Во всем огромном мире мы хорошо знали лишь нашу деревушку и домик, в котором жили. У нас не было денег и никаких мыслей по поводу того, что делать дальше.

Всю ночь мы гребли, как сумасшедшие, и на рассвете, усталые и измочаленные, как все те же утки, пристали к берегу и легли спать. Когда через несколько часов мы проснулись, нас терзал сильный голод, а тело болело по-прежнему, словно мы и не отдыхали. Мы спрятали нашу лодочку в камышах и двинулись вперед по едва заметной тропинке, которая привела нас в какую-то деревню. Однако местные крестьяне просто отворачивались от нас, когда мы просили о подаянии — горстке риса или куске лепешки. Мы пошли дальше, по-прежнему не зная, куда держим путь. И вдруг оказались перед воротами маленького даоистского монастыря, который стоял на берегу бурного и чистого ручья, по-видимому стекавшего с горы.

Молодой монах в оранжевой робе, склонив бритую наголо голову, приветствовал нас, и мы, поклонившись в ответ, поведали ему о своих приключениях. Было видно по его глазам, что ему стало жаль нас, и он предложил нам войти и отведать вместе с братьями скудную монастырскую пищу.

Нам досталось немного, поскольку нищие монахи жили исключительно за счет добровольных приношений крестьян из окружающих деревень, тем не менее, жидкая рисовая каша показалась нам пищей богов после перенесенных волнений и голода. Ночь же мы провели на спальных матрасиках в бедной, но чистой келье и чувствовали себя среди друзей-монахов в полной безопасности. Как оказалось, эта спокойная ночь была последней из ожидавших нас впереди.

На следующее утро, позавтракав мисочкой риса, мы продолжили наше путешествие неведомо куда, сопровождаемые добрыми пожеланиями и молитвами, на которые братья-монахи не поскупились.

По дороге мы долго разговаривали с сестрой и пришли к выводу, что нам следует отправиться по реке на нашей лодке до следующего города, а может быть, даже до самого Шанхая, где мы постараемся найти работу. Мы дошли до места, где оставили лодочку, когда уже начало темнеть, и не заметили джонку под черным парусом, стоявшую на якоре за поворотом реки и скрытую в темноте надвигающейся ночи. Самое же страшное — мы не заметили людей с ножами в зубах, которые прятались в камышах. Они неожиданно напали на нас и, зажав нам рты, даже не дали возможности кричать. Наши враги прекрасно знали, что мы не могли далеко уйти, они пустились за нами в погоню и, обнаружив наш сампан, устроили засаду, спокойно дожидаясь нашего возвращения.

Буквально через минуту мы оказались на джонке лицом к лицу с нашим отцом Ки Чанг-Феном и жирным узкоглазым работорговцем. Тот разразился смехом, увидев нас.

— У этой девчонки есть мужество, — сказал он отцу и ущипнул Мей-Линг за попку, проверяя, стоит ли она тех денег, которые запросил старик. — С другой стороны, — задумчиво произнес он, — у нее нет даже и намека на груди, так, какие-то прыщики. Это, конечно, скажется на цене.

Я невольно посмотрел на Мей-Линг — голова ее безвольно упала на грудь, а щеки пылали от стыда, в то время как отец и длинноусый обсуждали ее тело.

— Сколько ты дашь за нее, наконец? — спросил наш папаша, которого, по-видимому, утомила перебранка.

— Из мальчишки выйдет со временем неплохой слуга, — заявил жирный китаец, важно сложив руки на груди и не переставая разглядывать нас, как скот в стойле. — Даю за обоих триста юаней, и не больше. По рукам?

Я посмотрел в глаза отцу и не увидел в них ничего, кроме всепоглощающей жадности.

— Ну что, — осведомился работорговец, — берешь деньги или нет? Предупреждаю, что я не добавлю больше ни единого юаня. — И он с подчеркнутым равнодушием отвернулся от отца.

Ки Чанг-Фен глубоко вздохнул, и я подумал, что он, должно быть, в этот момент размышляет о сорока юанях, которые заплатил за нашу мать. Отец явно боялся продешевить, подсчитывая свои убытки за все те годы, в течение которых кормил нас с сестрой и предоставлял нам кров. В конце концов, они ударили по рукам, и с этой минуты Ки Мей-Линг и Ки Лаи Цин стали собственностью противного жирного китайца.

На нас надели ножные кандалы, чтобы мы не смогли улизнуть, и мы поплыли на джонке обратно в Нанкин, где должны были пересесть на корабль нашего нового хозяина. Когда я переступал люк трюма, то оглянулся в последний раз, но поблизости уже и духа не было нашего любвеобильного родителя.

И вот нас заперли в зловонном трюме. Я не знаю, сколько времени мы там оставались в одиночестве, прикованные друг к другу, с опаской прислушиваясь к писку крыс, носившихся по трюму, предаваясь невеселым размышлениям о нашей дальнейшей судьбе.

Наконец крышка трюма поднялась, и сверху хлынул чистый воздух раннего утра. Затем показалась голова кули, который спустил нам на веревке корзину с миской риса, куском лепешки и небольшим сосудом с водой. Страх-страхом, но мы набросились на еду, как изголодавшиеся кролики, торопливо запихивая пищу в рот руками из опасения, что ее у нас вот-вот отберут, а также с жадностью втягивали в себя свежий речной воздух. Но вот в отверстии трюма вновь появилась голова кули, крышка захлопнулась, и мы опять оказались в темноте.

Через несколько дней плавания крышка люка вновь поднялась, вниз была спущена лестница, и мы наконец выбрались на палубу. Ножные кандалы врезались в ноги и причиняли боль при малейшем движении. Глаза привыкли к темноте, и яркий солнечный свет буквально ослепил нас. К нашему удивлению, с нас сняли цепи и позволили зайти в закуток на палубе и немного помыться. Окончив нехитрый туалет, мы с нетерпением ждали, что будет дальше, но за нами никто не приходил.

Время тянулось медленно. В сумерках джонка пристала к берегу. Уже настала ночь, и на небе появилась луна, а за нами все еще никто не пришел. Внезапно появился работорговец. Он расхохотался, увидев нас, несчастных детей, сидевших, скорчившись, на полу. Потом он схватил Мей-Линг за хвостик на голове и рывком поднял ее на ноги. Я пытался защитить сестру и бросился на хозяина, но тот отшвырнул меня одним движением, словно надоедливое насекомое, прямо в руки матроса, который оттащил меня в сторону. А длинноусый за волосы поволок упирающуюся девочку к себе в каюту.

Матрос склонился надо мной, угрожающе поигрывая ножом, и мне ничего другого не оставалось, как смириться. В ушах у меня по-прежнему звучали крики сестры, я пытался отогнать их, но Мей-Линг продолжала кричать громко и отчаянно, и я понял, что крики доносятся из каюты, где жирный негодяй заперся с ней…

Лаи Цин закрыл лицо руками и молча замер, словно не в силах рассказывать дальше, но через некоторое время продолжил свое грустное повествование.

— Я ждал очень долго, но Мей-Линг не возвращалась. Время от времени матрос отводил меня в трюм и сажал на цепь. Когда он захлопывал крышку трюма, я оставался один на один со своими невеселыми мыслями в абсолютной темноте. Так дни проходили за днями. Иногда мне спускали на веревке немного воды и риса, но большей частью я проводил время в одиночестве, голодный и напуганный темнотой.

62
{"b":"908","o":1}