ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Когда он позвонил ей, как обещал, Диана решила, отталкиваясь от накопленного опыта, что после первой же встречи потеряет к нему всякий интерес, и, наверное, поэтому сразу же согласилась встретиться.

Мирной беседы не получилось. Диана ощетинилась, и вечер прошел в бесплодных попытках уязвить его. Казалось, Костю совершенно не волновала ее нескрываемая агрессивность. Он был весел, непринужденно и беззлобно смеялся над ее язвительностью, рассказал несколько смешных историй, но, несмотря на это, Диана к концу их первого свидания была готова его искусать. Он понравился бы ей гораздо больше, если бы сморозил какую-нибудь глупость, повел бы себя как идиот. Если бы он надел невообразимо безвкусный галстук или у него оказались грязными ногти. Назло ему, ей хотелось быть вульгарной, показать, что она бывалая девица, покорительница мужчин, что она умнее его, но…

Диана не могла даже придумать, каким образом все это можно изобразить, как вывести его из равновесия. Он злил ее сильнее с каждой минутой, и она боролась с желанием развернуться и уйти. Или впиться ему ногтями в лицо.

Костя проводил ее до дверей подъезда и, попрощавшись, посмотрел на нее с таким удивлением, что Диана разревелась от стыда еще на лестнице.

«Теперь он не позвонит, – думала она, открывая дверь в квартиру, – и так мне, дуре, и надо».

Она сама не могла понять, что на нее нашло.

В ванной, умывшись, она посмотрела в зеркало на свою грустную физиономию с покрасневшими глазами и, надо сказать, вполне обоснованно показала себе язык.

Родители куда-то ушли, в доме было пусто и тоскливо. Рыжий перс-полукровка, кот по кличке Суффикс, бессовестно дрых в кресле в гостиной. Бессмысленный, одинокий вечер…

Диана вдруг представила себя старой, немощной, сидящей в кресле с Суффиксом, тоже больным и старым, на коленях. Перед древним, мерцающим полудохлой трубкой телевизором, в старых шлепанцах и разорванном под мышкой халате… Зрелище было настолько жалкое, что глаза ее начали наполняться слезами, и она чуть не разрыдалась от жалости к самой себе.

Она прошла на кухню, налила себе молока в любимую чайную чашку, ухватила со стола несколько галет и в самом мрачном настроении улеглась на диване у себя в комнате.

Будучи от природы человеком очень не глупым, Диана прекрасно понимала природу своей хандры, или, если уж говорить красиво, сплина. Не было ни гроша, а тут – алтын. Сравнив Краснова с алтыном, Диана невольно улыбнулась.

Желание любить так же естественно для человека, как и потребность в воде, еде, сне… Но при наличии амбиций и мало-мальского интеллекта эта потребность значительно труднее удовлетворяется. Диана немного завидовала подругам, которые решили эту проблему одним махом, по крайней мере в ее физиологическом аспекте.

Еще до развала «Женского клуба», во время длинных вечерних бесед она поняла всю недолговечность и показушность декларируемой независимости. Путь был один, мало чем отличающийся от пути бабушек и мам нынешних эмансипе: замужество, дети, работа для проформы (разве можно быть реально независимой при такой зарплате), квартира, машина, дача, внуки… Только на пути мам и бабушек было куда больше трудностей и лишений, и именно поэтому они всеми силами ограждали своих благополучных дочерей от малейших неприятностей, желая им блага и отбирая у них возможность «сделать» себя, самостоятельно решить свою судьбу.

Замужество было прекрасным выходом из всех сложностей жизни в родительском доме (о будущих, куда более тяжелых сложностях в собственной семейной жизни мало кто из девушек задумывался), и Дианины подруги, словно лемминги, повинующиеся неслышимому сигналу, бросались в брак, как в океан, крепко держась за руку нелюбимого, а иногда и малознакомого человека.

Большая любительница и тонкий знаток чужих мужей Оля Кияшко, наблюдательная и ехидная, в таких случаях всегда говорила с трудно скрываемой брезгливостью: «Мадам торопится сдать щель в эксплуатацию, а я предпочитаю взять член в аренду». Это была своеобразная декларация независимости, но все-таки она вызывала у Дианы куда большее понимание, чем Лидочкин Жорик в роли жизненной опоры.

Кияшко решила свои проблемы совсем другим путем, от которого коробило благовоспитанных подруг, хотя, по утверждению самой Кияшко, они просто завидовали.

«Представь себе, – говорила она Диане, – наши коровы решают выкинуть какой-нибудь номер… Но что скажет муж? Что скажет мама? А не дай бог это станет известно папе? Что подумает обо мне общество? И ей плевать, что у мужа рубашка и трусы в чужой губной помаде через день, и он, стоит ей отвернуться, готов поиметь все живое в радиусе километра. Что с того, что ее порядочные мама с папой вот уже пять лет по вечерам целуют друг друга только в щеку и тепла в них не больше, чем в отмороженной заднице? Нет, это не по мне! Я сама буду выбирать того, кого мне трахнуть, и горе тому, кто подумает, что может трахнуть меня!»

Диана не переставала удивляться агрессивности подруги, и часто Олины декламации заставляли ее краснеть. Но семейная жизнь ее соучениц складывалась в основном достаточно безрадостно, быстро превращая их в настоящих советских женщин – наделенных от природы необычайной привлекательностью, обреченной на гибель в течение одной пятилетки. Или «пятиебки», если пользоваться терминологией Кияшко. От потускнения, или, говоря иначе, «обабливания», было одно временное лекарство – обеспеченность. Но и оно не спасало – просто это была другая колея, такая же глубокая и более продолжительная, но конечный пункт был предопределен.

Она хотела своего пути и, в силу природной самоуверенности, считала, что иначе просто быть не может. Выйти замуж не было проблемой. Было бы желание, а найти более или менее подходящую пару «штанов» – дело техники и двух недель времени. Но как же быть с мыслями?

Наиболее неохотно человек расстается именно с иллюзиями о самом себе, и Диана не была исключением. Она считала себя сильной, волевой женщиной, имеющей четкие цели в жизни, чуть-чуть карьеристкой (не хватает пробивной силы, чтобы убрать это мешающее «чуть-чуть»), полностью независимой от мужчин и их влияния. Был, правда, один пункт, в котором она чувствовала за собой слабину, – оставаясь девственницей, она до конца не представляла себе, что такое влияние мужчин и что значит быть от него независимой.

И Диана придумала себе любовника. Это решало сразу две проблемы: и девственности – постоянного объекта насмешек со стороны более опытных подруг, и незнакомых молодых людей с влажными блудливыми руками, которых ее соученицы специально для нее таскали на все совместные вечеринки. Воображение оказалось отличным помощником, и любовник получился на славу. Тридцатилетний женатый ученый, чуточку близорукий (очаровательная деталь), но стесняющийся носить очки, высокий, слегка сутулый, влюбленный в нее до беспамятства, счастливый отец двоих детей, и жена у него, конечно, холодная стерва.

Сначала Диана хотела придумать тяжелобольного ребенка, но сообразила, что перегибает палку, превращая их вымышленный роман в мелодраму. Стерва-жена, не дающая ее Андрюше развода, – гораздо правдоподобнее. Сообщив Лидочке по секрету, что с девственностью покончено, она была на все сто процентов уверена, что через два дня об этом будут знать все.

Более всего Диану поразило, что все ее замужние подруги ей ужасно позавидовали. Это было так романтично – женатый любовник. За неделю она выслушала столько поздравлений, сколько не получал покойный дорогой Леонид Ильич к своему семидесятилетию. Она даже не подозревала, что чужая половая жизнь может быть для других более интересна, чем своя собственная. К поздравлениям присоединился даже Жорик, и Диана начала подумывать, а не стоит ли ей ждать вызова в деканат и почетной грамоты в связи со столь знаменательным событием.

Только Оля Кияшко осталась совершенно равнодушной и в столовой, глядя на Диану с насмешкой, спрятанной в глубине красивых черных глаз, сказала:

– Пиздишь, мать! Голову даю на отсечение, пиздишь, как Троцкий. Если бы твой Андрюша тебя трахнул, или даже если бы он просто был, я бы это сразу увидела. Это не прыщ, не спрячешь…

10
{"b":"91","o":1}