A
A
1
2
3
...
11
12
13
...
28

А она была хороша. Хороша уже тем, что отличалась от всех окружающих: бледной матовой кожей, будто бы кто-то капнул в молоко несколько капель алой артериальной крови, тонким станом, хрупкими, словно у древнегреческой статуи, чертами лица, а также полным отсутствием природной наглости и задорной нескрываемой распутности, столь свойственной молодым широкозадым девахам из рабочих городков.

Колю Краснова поразили ее руки, которые он увидел в окошечко кассы. Тонкопалые, почти прозрачные на свету, с удивительно гладкими розовыми ноготками. Руки дамы. Словно и не пережила она годы оккупации с висящей над ней, как и над всеми чудом выжившими евреями, угрозой мгновенной или долгой мучительной смерти. Не было семи детдомовских лет, страшного 1952 года, превратившего советских мирных антисемитов в черносотенцев, когда Света благодарила Бога за то, что пошла на бухгалтерские курсы, а не в медицинское училище.

Руки эти не покрылись цыпками и трещинами от ледяной воды в рабочих общагах, не потемнели от черной угольной пыли, которую ветер срывал с пирамид терриконов и гнал прочь, в степь, к далекому Азовскому морю. Потом он, нагнувшись, через полукруглое окошечко увидел ее лицо с огромными миндалевидными черными глазами, бархатными и влажными, и понял, что пропал.

Через три месяца Света Натарзон сменила фамилию на Краснову, а еще через десять месяцев, в июле 1958 года, в одноэтажном обшарпанном роддоме, окна которого стали совсем мутными от едкой пыли, наполнявшей воздух и шахтерские легкие, родился Краснов Константин Николаевич.

Горластый, толстозадый малыш, здоровый плод странного брака по любви, так как браки по любви и в ту пору были редки и необычны.

Будучи от природы людьми совершенно разными, супруги Красновы получили от жизни то, о чем можно только мечтать, и ничто – ни девятиметровая темная комната в бараке для семейных, ни закопченная общая кухня, ни вопли маленького Кости – не могло помешать им быть счастливыми. Они были молоды и они любили.

Костя помнил их переезд в двухкомнатную хрущевку в шестьдесят третьем, когда мать плакала от счастья, впервые в жизни узнав, что такое иметь собственный угол. Помнил прогулки с отцом на выходные, его запах – запах мыла, накрахмаленной рубахи, смешанный с крепким табачным духом. Лицо и руки с навечно въевшимися черными точками и удивительно веселые серые глаза.

Помнил Костя и двор дома, в котором они жили. Беседку, где забивали «козла» пенсионеры, тусклые лампы в подъездах. Безжалостную дворовую ребятню, выросшую в опасную, как обрез трехлинейки, шпану заводских и шахтерских районов. Станционные пути, воняющие креозотом и старой смазкой, астматично пыхтящие паровозы. Темную безликую толпу, исчезающую в пасти ворот с надписью «Шахта имени Ленина» над ними, чтобы рухнуть вниз в клетях-лифтах и там, в грохоте и пыли, ковать могущество равнодушной и жестокой, как мачеха, державы.

Он вообще много чего помнил. Или не мог забыть, уж кому как нравится.

Учеба давалась Косте легко. Его ум с жадностью сухой губки впитывал в себя знания и требовал все больше и больше пищи, заставляя юного Краснова взахлеб читать все, что попадется под руку, в то время как его сверстники сбивались в стаи, рыская по городским окраинам.

Унаследовав от отца подвижность и крепкую мускулатуру, Костя завоевал дворовой авторитет кулаками в подворотнях и на футбольном поле, поросшем высокой, жесткой травой. При необходимости он дрался с настоящей уличной жестокостью, с сосредоточенностью предков-казаков и полным презрением к ранам и боли.

Мир жесток – эта информация была заложена в нем на генетическом уровне, и чтобы выжить, надо уметь постоять за себя. Об этом криком кричали обе генетические ветви – и еврейская, и казацкая, – обе они хлебнули за свою историю.

Мать никогда не упрекала его, когда он приходил домой перепачканный, в разорванной и окровавленной рубашке. Отец хмурился, но с мудростью человека пожившего и выжившего ничего не говорил. Он считал сына правильным парнишкой.

За спиной мальчишки, как, впрочем, и их родители, называли Краснова жиденком, но в лицо говорить об этом боялись – тяжела рука у бригадира Николая Петровича, скор на расправу с обидчиками Костик, да и жиды, если говорить честно, тоже люди, вот Светлана Иосифовна, например, вполне хорошая женщина, хоть и еврейка.

В четырнадцать лет Костя был разумным, крепким парнишкой, от которого млели одноклассницы, да и молодухи во дворе то и дело пихали его крепкими грудями и подмигивали, предлагая сходить в парк на танцы, а то и просто в посадку, за станцию.

Заметив интерес к сыну со стороны слабого пола, Краснов-старший отозвал его в сторону и сказал серьезно:

– Ты уже парень взрослый, сам что к чему соображаешь не хуже меня. Голову морочить тебе не буду, посоветую по-отцовски. На ерунду себя не трать – кроме триппера ничего не получишь. Пользоваться собой не давай. Девок не порть, на твой век и нецелок хватит. Если не любишь, лучше ничего не говори. Врать об этом – подлость и грех. Дело твое молодое, но смотри, для детей да женитьбы должон за собой силу чувствовать – их кормить надо. Понял?

– Понял, батя! – ответил Краснов-младший, хоть понял он на тот момент далеко не все. Его отношения с девицами ограничивались жаркими кратковременными объятиями и неумелыми поцелуями в темных уголках да подъездах. Но отец говорил с ним как с взрослым, и это делало все сказанное необходимым и правильным. Этим, как и отцовским доверием, нельзя было пренебрегать.

Больше на эти темы они не говорили.

В самом начале душного украинского августа, когда даже ночью воздух кажется густым, как патока, и распаренный солнцем асфальт плывет под ногами, на шахте имени Ленина произошла очередная авария. На этот раз жертвами обвала стали двенадцать человек, и почти неделю спасательная команда пыталась пробиться в отрезанный камнепадом штрек. Но это было бессмысленно. На месте бывшего туннеля проходчиков громоздились черные глыбы, спрессованные чудовищной тяжестью рухнувших пластов. До тел погибших так и не добрались.

Хоронили пустые гробы, над которыми парторг, управляющий и секретарь райкома произнесли унылые торжественные панихиды. Толпа, собравшаяся во дворе шахтоуправления, тяжело молчала, и обвисшие куски кумача болтались на древках, как трупы на виселицах. Плакали вдовы. Плакал Костя Краснов – глядя на портрет отца с черной лентой через угол. Крошилась, превращаясь в прах, пересушенная кладбищенская земля, и ветер сразу же выдул из могильного холмика длинные, красноватые языки пыли.

В этот день Краснов-младший стал Красновым-старшим. Ему только исполнилось четырнадцать, и он был единственным мужчиной в семье. Последним мужчиной.

Через две недели он сдал вступительные на экономическое отделение техникума автоматики и уехал, оставив воспоминания детства и угольную пыль за стеклами вагона. Этого хотел отец, и этого хотела мама. Он должен был пробиться. И он пробился.

Дети играли на пляже под присмотром Лелека, усевшегося под грибком.

Амбал истуканом сидел на стуле в прихожей, а Болек рассматривал журналы на кушетке возле окон гостиной.

Диана, переодевшись в джинсы и свободную фланелевую рубашку, готовила обед для детей и то и дело пыталась подавить желание проскочить мимо амбала и, выбежав на крыльцо, закричать «Помогите!». Это было чисто рефлекторным желанием, как подуть на обожженные кипятком пальцы, но разум все-таки брал верх – кричать бесполезно, помощи не будет.

В гостиной в кресле сидел хитрый, неглупый человек с холодными, как у пресмыкающегося, глазами и ждал. Он просто ждал, не читал, не расхаживал по комнате. Диана понимала, что происходящее сегодня невероятно важно для него, и именно этим заняты его мысли. Сколько он вынашивал эту идею? Сколько месяцев строил план? Как это у них там называется – оперативная разработка? Что главное для него? Деньги? Власть? Зависть? Хотя власть здесь ни при чем. Сделав этот шаг, он должен уйти на дно. Ни в коем случае не проявляться, а настоящая власть требует легальности. Для преступников за рубежом он никто – просто лакомый кусок, если они не в доле. А если в доле? Все равно – власть в том мире для чужака так же недоступна, как и здесь. Значит, зависть и деньги. И что первично, а что вторично, особого значения не имеет.

12
{"b":"91","o":1}