ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Розенберг даже вздрогнул от того, как мальчишка произнес это слово. Он бы и сам произнес его так же, с теми же брезгливыми интонациями. Но ему было семьдесят два, а этому мальцу – смешно говорить сколько, и за его плечами была Гражданская, Великая Отечественная и пятнадцать лет лагерей по «58-прим» с последующей реабилитацией, и он хорошо знал, что такое «провокатор».

– Идите, Краснов, – сказал Розенберг устало. – Идите с Богом, в которого вы не верите, и Он, позвольте заметить, от этого никак не пострадал. Не вводите меня в искушение. Года мои не те, и ничего хорошего из этого не получится.

Костя не тронулся с места.

– Ну что вы от меня хотите, Костя? Что вы от меня можете взять? Вы молоды, вы верите в светлое будущее…

– Дело в том, – сказал Краснов, – что я как раз не верю. Не могу. То, что я знаю, то, чему меня учат, – это как сказка. Я или докопаюсь сам, или верить перестану. Это в геометрии аксиомы, там без них нельзя…

– Скажу больше, молодой человек, – перебил его Розенберг, не сдержавшись, – в истории, как в науке, аксиомы невозможны. Принимая что-то за аксиому, вы лжете и создаете столбовую дорогу для последующей лжи. Свершившийся факт нуждается только в анализе и понимании, а не в толковании. Просто ваши кумиры были другого мнения, а оно, как известно, основополагающее. Кстати, вы в Бога не верите по той же причине?

– Я не верю в то, что не могу понять… Розенберг рассмеялся.

– А в электрон? Деление ядра? ДНК? Вы уж простите, тут уж я не верю, что у вас полная ясность. Давайте договоримся, молодой человек, воздерживаться от крайних суждений и формулировок, если уж вы хотите со мной общаться. На бюро своего комитета можете быть категоричным, а меня от этого увольте… Категоричность, на мой взгляд, есть признак неинтеллигентности и ограниченности. Ваше мнение – есть ваше мнение, а монопольным правом на истину никто из живущих на этом свете, увы, не владеет. Условие первое: в беседах со мной употребляйте, будьте добры, формулировки типа «я думаю», «я полагаю», «мне кажется», «это сугубо мое мнение» без ссылок на известные вам авторитеты. И без цитат. Цитата – материал для раздумий, а не доказательство. Вопрос к вам – почему?

– Я думаю, – сказал Костя, – потому что цитата – это чье-то личное мнение. Глупо принимать мнение за аксиому. – И поспешно добавил: – Мне кажется…

– Я купил, – улыбнулся Розенберг и написал на клочке бумаги несколько слов. – Это мой адрес. Приходите в любой день после семи. Это недалеко. Знаете, молодой человек, у меня впечатление, что Бог дал мне под конец жизни еще одного ученика, который хочет знать. Грешно было бы вам не поверить. В конце концов, я старый человек, мне бояться нечего. А вот вам есть чего бояться. Вы, прежде чем идти, подумайте хорошо…

– Я уже подумал.

– Надеюсь, у вас это в привычке. Вы тайну хранить умеете? Впрочем, какая разница? Можете не отвечать, – он махнул рукой. – Старый я дурак…

Они встречались почти каждый вечер. Старик жил один, в однокомнатной гулкой сталинке, холодной и сырой с января по январь, с высокими потолками и рычащей газовой колонкой в кухне над умывальником. Три стены из четырех были заняты книгами до самого потолка, полки громоздились в коридоре и на кухне, над столом тоже был застекленный книжный шкафчик. У четвертой стены, рядом с балконной дверью, помещалась раскладная тахта, пол закрывался старым, но не потерявшим окраску, огромным ковром, на котором разместились два потертых глубоких кресла и столик с растрескавшейся политурой. Стоял в углу допотопный приемник «Балтика», на нем примостился телевизор «Электрон», подаренный Розенбергу к семидесятилетию сослуживцами. Но старик включал его редко.

– Ну что нового они мне могут сказать? – говорил он, всплескивая сухими, морщинистыми руками, покрытыми легкими коричневыми пигментными пятнами. – Еще мой папа, светлая ему память, кстати, он был сыном раввина, говорил, что история человечества – это бочка, которую ставят с головы на ноги, а потом – с ног на голову.

Сам он, в коричневом махровом халате и теплых шлепанцах, тоже походил на раввина – старого, мудрого рабби из романов Шолом-Алейхема. Желание Кости действительно чуть не стало для него трагедией. Он хотел знать, но, пожалуй, он не знал, чего хотел. Судьба столкнула его с реликтом, с человеком, повидавшим на своем веку столько, сколько человеку видеть не положено.

Пятнадцатилетний мальчишка Арнольд Розенберг, чудом уцелевший в еврейских погромах, чинимых петлюровцами, потому что хорошо выговаривал «На горе Арарат растет крупный виноград», боец Первой Конной, тяжело раненный под Николаевым, студент Петроградского университета, самый молодой профессор истории, узник ГУЛ АГа – ЗК с номером вместо имени. Рядовой штрафбата, смывший кровью «вину» перед Родиной, гвардии лейтенант, закончивший войну в Берлине. Опять ЗК, реабилитированный в пятьдесят девятом «за отсутствием состава преступления», учитель в средней школе, преподаватель истории в техникуме, сидел перед ним, Костей Красновым, – живое историческое свидетельство, лабораторный экспонат по жизнедеятельности системы, и Костины представления рушились, как карточный домик от дуновения ветра.

Костя прочел «Архипелаг ГУЛАГ», многие из персонажей которого были Розенбергу хорошо знакомы в жизни, Замятина, Оруэлла и многое другое, что Арнольд Павлович хранил в картонном ящике, в кладовой, служившей ему платяным шкафом и тайником одновременно.

– Тут у меня лет на триста без права переписки, по совокупности, – говорил он, покряхтывая и доставая из кладовки очередную запрещенную книгу. – Если бы не мои старые питерские связи, Костик, имел бы я вместо библиотеки от мертвого осла уши. Друзья спасли. Меня в первый раз арестовали в университете, после лекции, это у них потом только на рассвете брать мода пошла. Чека круглосуточно хватала – Дзержинский, как все кокаинисты, страдал бессонницей. Энкавеэдэ – те любили на сослуживцев страху нагнать, а потом они себе отрядное время придумали, как мусорные машины. Психологи. В общем, как меня забрали, друзья у нового жильца, то есть у того, кого в мою квартиру вселили, часть книг выкупили. Основное, конечно, конфисковали доблестные борцы за народную идею, но то, что уцелело, сейчас представляет собой историческую ценность. Это, Костя, вы в учебниках не прочтете. Свидетельства очевидцев, плоть истории…

Костя глотал статьи, книги, перепечатанные на машинке под копирку, изданные на папирусной бумаге на Западе и неизвестно каким путем попавшие в квартиру старого преподавателя. Розенберг об этом не говорил, а Костя не спрашивал. Он был бесконечно благодарен Арнольду Павловичу за доверие, в какой-то степени безрассудное, как он теперь понимал. Знание может приносить скорбь, и Костя скорбел о шестидесяти миллионах погибших от рук режима. Расстрелянных, зарубленных, повешенных, закопанных живьем, замерзших, замученных уголовниками, расстрелянных заградотрядами и просто убитых на войне.

Раздавленные танками в сибирских лагерях, на брусчатых улицах Будапешта и Праги, располосованные очередями в Новочеркасске и никому, никому неизвестные – он в одиночестве скорбел о них.

– Гражданская совесть, Костик, штука малопонятная, – говорил Арнольд Павлович. – Она вроде как есть, а тут же ее нет. Семья, дети, мама, папа… Опять-таки, кто же сует руку в работающую машину? Только психи. Законченные психи – без чувства самосохранения, которое наука относит к основным инстинктам каждого живого существа. Значит, и место им с их совестью – в доме скорби. Из двухсот пятидесяти миллионов наших сограждан меньше десятка набрались мужества выйти на демонстрацию против событий в Чехословакии в шестьдесят восьмом году. Процент от общего числа дееспособных с юридической точки зрения граждан – есть бесконечно малое число. Вы, Костя, как человек в математике сведущий, можете оценить глубину деградации общества. Вам так будет нагляднее. Мы на кухнях слюной брызгали, а они – на площадь, с плакатами. Страна кухонных демонстрантов. В нас, молодой человек, страх вгоняли пулями и шашками да аккумуляторными батареями к гениталиям, а в детях наших и в вас, наших внуках, он на уровне генетическом. Вам от этого никуда не уйти. Вот, – он ткнул рукой в сторону телевизора, – ему вы верите, а кто не верит, самостоятельно мыслящие, без страха, – это мутанты. Мутантов под статью, теперь она, если я не ошибаюсь, семидесятая, или на принудительное лечение. «Кто там шагает правой? Левой, левой…» Кстати, вы лирику господина Маяковского читали? Настоятельно вам это рекомендую. Там он поэт, а все эти Брутто-Нетто…

18
{"b":"91","o":1}