A
A
1
2
3
...
22
23
24
...
29

…Лион Фейхтвангер приглашает нас в рабочий кабинет. На ходу он рассказывает о своих книгах:

— Мою первую библиотеку конфисковали в Германии, вторую — в Париже. И вот я собрал третью. В ней двадцать пять тысяч книг. Я очень люблю книги, и особенно первые издания. У меня первое издание английского перевода Плутарха, старинное издание Софокла, одно из первых изданий Шекспира, первые издания Гёте и Шиллера. Книги дают человеку тысячи других жизней, и он становится богаче…

Мы входим в кабинет писателя. Просторная комната. В центре, составленный из четырех маленьких столиков, стоит большой письменный стол. Да, это письменный стол писателя, это его рабочее место.

Вдоль стен стоят старые, обитые потертым золотистым бархатом кресла и диван. Несколько маленьких светильников вделано в стену, вернее — в книжные шкафы. Мы стоим молча в кабинете и смотрим то на Фейхтвангера, то снова на письменный стол и на книги, книги… Сколько планов, сколько мыслей, сколько слов слышали стены этой комнаты!.. Здесь, в гостях у Лиона Фейхтвангера, бывали Томас Манн и другие известные писатели. Здесь и сейчас рождаются горячие строчки, и потому в комнате хочется запомнить многое. Ведь мы чтим писателя-труженика, даже если не все принимаем в его творчестве, даже если что-то вызывает наши возражения.

Фейхтвангер рассказывает о своих творческих планах. Он пишет сейчас роман «Яфет и его дочь».

— Это библейское повествование, — говорит он, — но, так сказать, антивоенный роман. Роман о том, как солдат становится Человеком, о том, как в Человеке происходит борение страстей.

Фейхтвангер рассказывает о своих новых пьесах: одна из них о Марии Антуанетте, другая — о Салемском процессе, называется «Погоня за ведьмами в Бостоне». Эти произведения тоже исторического плана, но и в них поставлены животрепещущие проблемы современности.

Мы спрашиваем у писателя, много ли он работает каждый день, много ли успевает написать.

— О, он делает заметки даже ночью, — отвечает за Фейхтвангера его жена. — Он совершенно одержимый человек.

Сам Фейхтвангер прибавляет:

— Мне семьдесят один год… Я должен рассчитать не только каждый день или час, но каждую свою минуту, потому что я хочу еще кое-что успеть…

Вспоминаем, что Фейхтвангер сегодня должен уехать. Тепло прощаемся с ним, желаем ему успехов и в творчестве и в жизни. А он шутит:

— Все придет, если будут силы держать перо.

Еще раз пожимаем руку большому и мудрому человеку. Розовый закат горит над океаном. А лес в лучах заходящего солнца кажется теперь совсем золотым, как будто за несколько часов пришла сюда, в этот край, поздняя осень.

На следующий день в газетах было подробно рассказано о нашем визите к Лиону Фейхтвангеру. Какой-то американский репортер написал: «Советские журналисты, конечно, сделали правильно, когда они поехали к Лиону Фейхтвангеру. Они должны встречаться в Америке не только с миллионерами, но и с писателями».

Да, мы, конечно, стремились встречаться не только с миллионерами, но и с писателями. И мы не имели права не повидаться в Америке с большим писателем нашего времени Лионом Фейхтвангером, невзирая на то, что в досье некоторых американских комиссий и заведены на него «особые дела».

НА ОБРАТНОМ ПУТИ

«Серебряная кошка», или Путешествие по Америке - any2fbimgloader19.png

АМЕРИКАНСКАЯ ГЛУБИНКА

Когда подошли к концу дни пребывания в Лос-Анжелосе, любопытные городские журналисты поинтересовались, куда двинется делегация дальше.

— В Феникс?! — удивился долговязый репортер светской хроники «Лос-Анжелос таймс».

— Но это же совершенно не знаменитый город, — прибавил его коллега. — Разве что ковбои? Но родео куда веселее в Сан-Франциско, а вы ведь видели его там.

Эти несколько фраз только укрепили нашу решимость лететь именно в Феникс. Хотя мы понимали, что и там делегации покажут все с парадной стороны, но одно дело парад, скажем, в Лос-Анжелосе, другое — в Фениксе, в этакой американской глубинке, лежащей в стороне от туристских дорог. Единственно, что привлекает сюда путешествующую публику, — знаменитый Гранд коньон: ущелье, пробитое рекой Колорадо на сотни миль, да целебный воздух, который, как говорят, необыкновенно помогает больным астмой.

На аэродроме нас встретил мэр Феникса. Он сам управлял небольшим и недорогим автомобильчиком; автомобильчик мэра выглядел куда скромнее, чем даже у репортеров нью-йоркских газет. Мэр оказался словоохотливым человеком и всю дорогу безумолку рассказывал о Фениксе. Не доехав до гостиницы, мы уже знали, что город молодой, скоро ему исполнится семьдесят шесть лет, что возник он подобно сказочной птице Фениксу из пепла, — вернее, из песка, поскольку в прошлом здесь была полупустынная, выжженная солнцем безводная степь.

— Вода до сих пор дается нам нелегко.

Мэр резко поворачивает баранку руля, съезжает на обочину. Вдоль дороги в бетонированном метровом канальчике бежит мутный желтовато-бурый поток.

— Эта вода для полей и промышленности. Питьевую получаем по трубам за девяносто миль отсюда, — и мэр снова сворачивает на шоссе.

Дорога тянется степью. Огромные кактусы, пальмы покрыты толстым слоем пыли, даже низенькие деревянные домики и те будто обрызганы из пульверизатора серой краской. Хотя все залито обильным, совсем не ноябрьским солнцем, картина окрест какая-то не радостная, не яркая.

Остановились мы в гостинице «Держи путь на Запад». Название ее сохранилось с тех времен, когда город был перевалочным пунктом для тех, кто торопился поймать свою счастливую долю на золотых, манящих, неизвестных землях Калифорнии. Мэр, пока мы ждем номеров, хлопочет возле делегации.

— В штате, говорят, много ковбоев? — спрашиваем его.

— О, для вас, — ведь вы были в Сан-Франциско, — видеть здесь их менее интересно. У нас больше драгстор-ковбоев. Оделся, как лихой всадник, — глядишь, заработал доллар.

— А что же такое драгстор-ковбой?

Мэр замялся, подыскивая подходящее сравнение.

— Говоря откровенно, поддельный, аптечный, опереточный, — и мэр рассмеялся, предупреждая всем своим видом: «Не попадитесь на такого».

Дня через два, что называется лицом к лицу, столкнулись мы с драгстор-ковбоем. Случилось это после прессконференции в местном клубе журналистов. «Э, нет, ковбойской одеждой меня не проведешь», — решил я, когда ко мне подошел красивый высокий блондин в замшевой рубахе цвета кофе с молоком, расшитой по воротничку и манжетам кожаным шитьем. Тонкую талию молодого человека туго стягивал пояс, на серебряной пряжке которого дыбилась медная фигурка лошади. Молодой человек приветливо протянул руку:

— Боб Доннелли.

«Ну вот, он даже не называет своей профессии».

— А это моя жена Ирэн, — и драгстор-ковбой познакомил меня с миловидной шатенкой. У нее были большие, в форме звезд, индейской работы серьги в ушах.

Разговорились. Оказалось, молодой человек — актер по профессии. Но так как найти место в Америке драматическому артисту в театре невозможно, — даже в больших городах США нет постоянных трупп, — ему пришлось пойти работать в телестудию.

— А почему же вы в рубахе ковбоя?

— А я драгстор-ковбой. Людям нравится эта одежда, вот я и ношу ее. Чего не сделаешь для рекламы! Ведь моя обязанность семь раз в сутки на виду у всех жителей Феникса чистить зубы хлорофилловой пастой фирмы «Голгейт Пелмолит компани».

— Вы актер, это же занятие не для вас?

— А еда мое занятие?! Телевизор живет за счет рекламы, и его хозяева мало думают об искусстве.

— Хорошее было время, когда ковбои совсем не чистили зубы! — печально улыбаясь, заметила Ирэн. — Скажите, — миссис Доннелли была в нерешительности, — в вашей стране женщинам-актрисам не приходится раздеваться в ночных клубах на потеху зрителям?

Я ответил, что держателя такого клуба в нашей стране надолго запрятали бы в тюрьму, по закону.

Ирэн молчала. Но глаза ее передавали: а жаль, что нет такого закона в Соединенных Штатах! Неожиданно Боб снял пояс и протянул его мне:

23
{"b":"911","o":1}