ЛитМир - Электронная Библиотека

— К завтрашнему дню у меня не останется ни гривны.

— Ошибаешься. — Я отдал ему свои оставшиеся восемь гривен. — Мне они не понадобятся. Вернешь, когда сможешь.

— Спасибо, пан Конрад. Да благословит тебя Бог. Но Игнаций вряд ли захочет видеть меня.

— Попроси его выслушать твою исповедь. Не думаю, что он откажется. А потом приходи ко мне.

Но и на следующий день поэта отвергли.

— Бесполезно, пан Конрад. Он не соглашается. И в городе тоже не получается найти работу.

— Единственное, что могу посоветовать, — попробуй завтра еще раз.

И опять он пришел ко мне отверженный и упавший духом. К тому времени я уже заработал свою дневную плату и, попросив мои деньги у брата-эконома, отдал их юноше.

Так продолжалось еще четыре дня, а потом отец Игнаций позвал меня к себе.

— Что это ты каждый день выпрашиваешь свои деньги и отдаешь их беспутному поэту?

— Видишь ли, отец, я просто не могу позволить ему умереть с голоду.

— Просто невероятно! Ты превосходишь церковь в своей благотворительности!

— Отец, проблему легко разрешить.

— И как же?

— Найми его. Окажи сам немного христианского милосердия.

— Но… — Казалось, он хотел выругаться. — Хорошо! Но если что-то будет не так, отвечать тебе!

— Спасибо, отец!

ГЛАВА 6

Переписчик из меня оказался никудышный.

Все дело в отсутствии навыка. Поймите, я провел несколько лет у чертежной доски, неплохо чертил, а мой технический шрифт считался отличным. У меня за спиной семнадцать лет обучения, поэтому человек я грамотный.

Но я не знаю латыни. А технический шрифт на ватмане японским механическим карандашом не имел ничего общего с черными готическими буквами на пергаменте гусиным пером и чернилами.

Кроме того, пергамент — это разновидность кожи, причем довольно дорогой. Единственный способ стереть ошибку — подождать неделю, пока чернила высохнут, а затем засыпать ее песком и потереть камнем.

Они все-таки согласились с моим предложением использовать линейку и треугольник для разметки страницы и были мне благодарны за это. А еще они сочли меня редким недотепой.

А условия работы! Приходилось сидеть на скамье в холодном, темном скриптории. Крошечные окна в помещении были затянуты промасленным пергаментом, поэтому источником света являлась масляная лампа на столе, в которой еле-еле горел свиной жир.

Большинство других переписчиков также плохо знали латынь, поэтому «погоняла» — простите, автор — диктовал по одной букве. Он говорил «А», и вы пишете «А», говорил «Б», и вы пишете «Б», говорил «В»… Так продолжалось два с половиной часа, затем наступало время очередной молитвы.

Четыре таких отрезка составляли десятичасовой рабочий день, что само по себе не так уж плохо. В двадцатом веке я часто работал и дольше, когда мы отставали от графика. Но если прибавить сюда время, уходившее на молитвы, это казалось уже чересчур.

Я всегда считал себя человеком религиозным. Посетить мессу перед работой совсем неплохо. Но ходить в часовню еще восемь раз в день — это многовато. Особенно когда эти восемь раз — через каждые три часа: Повечерие — в 9 вечера, Полунощница — в полночь, Утреня — в 3 часа ночи, а затем вновь вставать в половине пятого, чтобы в пять идти к мессе.

Я не настолько греховен, чтобы так много молиться. Поскольку я не давал никаких обетов, мне было необязательно делать все это, но меня все равно будили, на тот случай если я вдруг возжелаю духовной пищи.

Прошло уже семь недель, с тех пор как я в последний раз был с женщиной, и мне хотелось немного погрешить. Я здесь неплохо зарабатывал — четыре гривны в день, — однако не мог потратить ни гроша, потому что выходной у меня только в воскресенье, а в этот день таверны закрыты.

И почти не помогло, что непутевый поэт оказался отличным каллиграфом. Учась в Парижском университете, он подрабатывал переписчиком книг. Кроме того, за две недели пребывания в монастыре он проникся религиозным духом. Юноша дал обет послушника, чтобы продолжать выполнять ту же работу, но платы не получал.

Такое быстрое превращение закоренелого грешника в религиозного фанатика — явление не столь редкое, но я никогда этого не понимал.

В любом случае, когда после утренней мессы мне сказали, что отец Игнаций хочет поговорить со мной наедине, я знал, что меня должны лишить работы. Я заслуживал «увольнения», и отчасти мне этого хотелось.

Но, с другой стороны, хотелось по-прежнему регулярно питаться.

— Доброе утро, отец. Я знаю, что ты хочешь сказать мне, поэтому не утруждай себя. Я действительно не подхожу на должность переписчика.

— Твои навыки намного улучшились, сын мой. Со временем ты можешь стать компетентным переписчиком. Однако ты никогда не станешь счастливым переписчиком, поэтому я нашел тебе новую должность. Я знаю одного купца, которому нужен помощник вести записи о покупках, продажах, прибыли и прочих вещах. Он постоянно путешествует по всей Европе, и ты будешь его спутником. Как по-твоему, справишься с такой работой?

Я когда-то изучал основы бухучета, знал принцип двойной записи и прочее. Посмотреть на мир было бы очень интересно. Я с радостью покинул бы монастырь.

— Думаю, что справлюсь.

— Отлично. Он часто носит при себе большие суммы денег, и в твои обязанности будет входить его охрана — в случае необходимости. Но нужно быть дураком, чтобы напасть на такого великана, как ты, поэтому я надеюсь, что такого не случится. Все еще согласен?

— Да.

— Хорошо. Тогда твое жалованье удваивается до восьми серебряных гривен в день. Тебе нужно будет приобрести коня, оружие и доспехи, но купец выделит тебе деньги на эти расходы, а затем вычтет из твоего жалованья.

— Доспехи! Зачем они мне?

— Пан Конрад, это я могу свободно путешествовать, потому что меня защищает Церковь, и денег у меня с собой нет. У тебя же нет такой защиты, к тому же ты будешь сопровождать богатого человека. Понятно?

— Конечно, отец!

— Замечательно. Он ждет в соседней комнате. Если ты ему понравишься, будем считать, что сделка состоялась. Его зовут Борис Новацек, и он хочет отправиться в дорогу как можно быстрее.

Новацек оглядел меня с ног до головы, что-то буркнул себе поднос, а вслух сказал:

— Кажется, он вполне подходит. Пан Конрад, насколько я понимаю, ты офицер. Сколько человек было под твоим началом?

— Одновременно, пан Новацек? Самое большое — сто семь.

Я отвечал за электронное оборудование в аэропорту, но зачем все усложнять?

— Понятно. А условия для тебя приемлемы?

— Восемь гривен в день, а также ты даешь денег вперед за лошадь, доспехи и оружие. Полагаю, что ты также оплатишь мне дорожные расходы, питание и ночлег.

— Конечно. Но мы не всегда сможем найти ночлег, и часто придется спать под деревом.

— Согласен. — Мы скрепили сделку рукопожатием. Одно из преимуществ тринадцатого века заключалось в том, что не нужно заполнять договор в трех экземплярах.

Наша первая остановка была у лавки подержанных доспехов, поскольку новые изготовлялись вручную, а на это могло уйти несколько месяцев. Вскоре я узнал, что значит «подержанные доспехи» — в них кто-то умер. Впрочем, моя брезгливость начала постепенно отступать.

Лавка доспехов напоминала свалку двадцатого века, и мне оказалось трудно подобрать вещи подходящего размера. За исключением шлемов, здесь вообще не было брони и лат, а для кольчуги необязательно, чтобы она сидела плотно. Она растягивается лучше, чем вязаные вещи. Но под кольчугу нужно надевать что-нибудь толстое, а я не нашел ничего подходящего по размеру. Решил, что сойдет теплое нижнее белье, джинсы и ветровка.

Мне нашли одну кольчугу относительно приличного качества. Из неплохого кованого железа, каждое отдельное звено не просто скручено, но и заклепано. Кольчуга явно предназначалась человеку, равному мне по толщине, но намного ниже ростом. Рукава должны были быть в полную длину, мне же они едва доходили до локтя. «Юбка» — рассчитанная до колен — закрывала лишь мой пах.

16
{"b":"9121","o":1}