ЛитМир - Электронная Библиотека

– Черт побери, где твои родители?!

– Отец за границей, у матери сегодня дежурство, Анеля поехала в деревню, у нее тяжело заболела сестра… Анеля – это наша домработница.

– Родители не знают, что творится в вашем доме?

– Нет, и даже догадываться не должны.

– А ты не собираешься с этим покончить? У вас очень мрачный дом.

– Когда-то он таким не был, но… Пойдем, сам увидишь! Он совсем не мрачный. Ты наверняка голодный!

Она потащила меня за собой, не забыв запереть комнату на ключ. Мы очутились на кухне. Дорота нагрузила на поднос все, что обнаружила в холодильнике, достала приборы.

– Зачем? – остановил я ее. – Можем поесть здесь.

– Ну уж нет! Устроим торжественный ужин, при свечах!

Я помог отнести поднос в библиотеку. Она зажгла настенные светильники, задернула на окнах шторы медового цвета. Просторная комната стала вдруг светлой и веселой.

– Повеяло семейным теплом, правда? – Дорота скорчила гримаску. – Это все мама, она настоящий гений по части интерьеров. Если есть стены и несколько тряпок, она за две минуты из ничего создаст уютное жилище. Мама умеет вить гнездо, как никто… А вообще-то она медсестра, кстати, вы работаете в одной клинике. Возможно, ты ее знаешь: Мария Заславская.

Теперь я понял, почему тогда, в «Кузнице», Доротка мне кого-то напомнила. Она была очень похожа на свою мать, операционную сестру из кардиологического отделения. Я знал ее лишь в лицо: самая красивая женщина в нашей клинике.

Голова у меня шла кругом. Махинации со спиртом, красавчик, который пытался вломиться к Доротке, мать работает в престижной клинике, комфортная вилла, отец за границей… Как это все связано? И кто отец Доротки – важная персона или аферист? И наконец, самое главное. Почему девушка, которую я люблю, живет в постоянном страхе?

Доротка никогда не приглашала меня к себе. Стыдилась душной атмосферы своего дома или же боялась, что меня смутит роскошь, в которой она живет? Но ведь успела уже меня изучить и могла бы догадаться, что я не придаю вещам особого значения и богатство других не вызывает у меня никаких комплексов.

– Пойдем, покажу тебе ванную, помоешь руки, – предложила Дорота и, помявшись, спросила: – А можно, я там с тобой посижу?

Она боялась остаться одна даже на пять минут! Нет, дальше тянуть нельзя, надо непременно поговорить с ее родителями. В конце концов, она уже совершеннолетняя, может сама решать. Я ни секунды не сомневался в ее выборе.

– Когда возвращается твой отец? – спросил я, когда мы наконец уселись за стол.

Доротка призналась, что весь день у нее во рту не было маковой росинки: она боялась спуститься в кухню.

– Через несколько месяцев.

– Значит, в доме три женщины и… этот? Доротка кивнула.

Это меняет дело. Значит, красавчик безнаказанно терроризирует бедных женщин.

– Конрад… а ты не мог бы у нас пожить? – робко спросила она. – Нам тут ужасно одиноко…

Замечательная идея! Мое присутствие наверняка охладит пыл Доротиных недругов.

– Мог бы, конечно, только что ты скажешь матери?

– О-о! Это как раз не проблема! – Впервые за этот вечер она рассмеялась и рассказала мне про Кактусов.

– Так где, черт возьми, были сегодня эти твои Кактусы? – Меня вовсе не обрадовала перспектива быть причисленным к этой колючей компании.

– Ребята учатся, и временами им приходится жить и в собственном доме… Мы, молодежь, – она испустила тяжкий вздох, – вечно от кого-нибудь зависим: от классного руководителя, директора, папы-мамы… Они дают нам ням-ням и упаковку, то есть одежки, мечтают, как бы запихнуть нас в институтские фартучки с оборочками!

– Не строй из себя жертву родительской тирании.

– Ну… Так вот, время от времени предки моих друзей поднимают хай, и тем волей-неволей приходится возвращаться под отчий кров. Они ведь могут отобрать карманные деньги или заставить подстричься, да мало ли… Словом, можно придумать с десяток самых жестоких санкций.

– Что-то не верится, чтобы твои родители применяли против тебя санкции.

– Просто они у меня какие-то нетипичные.

Я подумал, что даже слишком нетипичные, но промолчал.

– Так ты поживешь с нами, а? Пожалуйста, Конрад… Мужчина в доме нам пригодился бы, – она вымученно рассмеялась. – Комната отца совершенно свободна, если тебе не захочется никого видеть, никто не станет навязываться. А этот паяц будет бегать от тебя как от огня. Трусливая крыса!

– А в те дни, когда буду на дежурстве?

– Зазову друзей. Или буду ночевать у тебя. Плевать на приличия. Мне доверяют, так что с этим проблем не будет. Разумеется, будучи девушкой порядочной, в одиннадцать часов я должна быть дома, но как-нибудь вывернусь.

* * *

Так я переехал на эту виллу. На душе стало легче: теперь я знал, что дома, по крайней мере, Доротке ничего не угрожает.

Я познакомился с пани Заславской: приятная, интеллигентная дама, но какая-то угасшая, неразговорчивая, такое чувство, будто она гостья в своем собственном доме.

Мне показалось, что Дороткина мать избегает меня. Трудно сказать, одобряла она мое присутствие или ее совершенно не трогало, что рядом поселился чужой человек. Безукоризненная вежливость и полное отсутствие интереса.

Я не мог разобраться, в чем причина такого отношения ко мне: то ли в чрезмерной тактичности, то ли в абсолютном безразличии к окружающему миру. Как же я ошибался! Я был поглощен Дороткой и заботами о ее безопасности, и потому ее мать в те дни мало занимала меня.

Зато Анеля не представляла никакой загадки. Она была добрым ангелом этого дома – без нее он бы давно превратился в угрюмую обитель. В Доротке она души не чаяла, правда, заботилась о ней на собственный лад. Ко мне Анеля отнеслась с искренним дружелюбием и обращалась уважительно – диплом врача вызывал у этой доброй души благоговение.

Анеля выросла в глухой белостокской деревушке, со всех сторон окруженной непроходимыми лесами. В тех краях доктор сродни Господу Богу. Когда Анеля была ребенком, мало кто из местных жителей умел читать-писать. Кормились в основном за счет леса. Хотя с тех пор миновало чуть ли не полвека, Анеля по-прежнему испытывала перед докторами священный трепет. В ее глазах врач – шаман, знахарь и бабка-ведунья в одном лице.

Анеля до сих пор верила в сглаз, в порчу, в колтун – странную, никогда не виданную в медицине болезнь, которую сегодня не встретишь, а в те времена – сколько угодно, особенно там, где царили нищета и невежество. У больного колтуном волосы сбивались в грязную войлочную шапку, он становился капризен, как беременная женщина. Этот самый колтун под страхом смерти нельзя было срезать, пока волосы не отрастут на длину весенней озими.

Верила Анеля и в дурной глаз, и в вампиров, питающихся кровью девственниц, полагала, что нарывы лучше всего лечить, очертив их чернилами и сжигая на восходе солнца лоскут красного сукна. Волков лучше всего отгоняет свеча-громница, если освятить ее второго февраля, а кровь останавливать нужно листьями кровохлебки.

Все это Анеля поведала мне по секрету, когда убедилась, что я не стану ее высмеивать. Я внимательно слушал. Никогда еще я не сталкивался с живой стариной, поэтому мы с Анелей всерьез дискутировали насчет лекарства «с Семи Столов Пасхальных», которое незаменимо при лечении «испуг». Я подумывал, не попробовать ли это загадочное средство на Доротке, только вот ни в одной аптеке чудотворного снадобья почему-то не продавали.

Мы спорили, действительно ли растертая в порошок гнилушка – лучшая присыпка для младенцев, обсуждали свойства трав. Травы Анеля знала превосходно, и мы с ней не соглашались только в том, когда лучше их применять: на закате или на рассвете, до первых петухов или после третьих.

Словом, я с удовольствием проводил время за разговорами с Анелей.

Благодаря ее дружелюбию у меня была ничем не стесненная возможность расхаживать по всему дому. Я внимательно присматривался к тому, что творилось вокруг, и уже ничему не удивлялся, по крайней мере не показывал виду.

44
{"b":"91213","o":1}