ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Это все? – спокойно спросил Гельмут Хансен.

– На сегодня – да. Еще помочиться могу на тебя. У меня как раз давление в мочевом пузыре.

– Посмейте только! – предостерег от двери охранник. Боб Баррайс хрипло засмеялся:

– Не бойтесь, дорогой. Даже такой человек, как я, имеет понятие о культуре. Это было сказано в переносном смысле. Мой лучший друг Гельмут Хансен, дважды спасший меня, поймет меня, не так ли?

– Нет.

– Нет? Тебе что, большие деньги в голову ударили?

– Ты неверно оцениваешь ситуацию, Боб.

– Я ее оцениваю так, как мне изложил доктор Дорлах. Дядя Хаферкамп вычеркнул меня.

– Официально.

– Вот именно.

– Я пришел, чтобы объяснить тебе тонкие нюансы. Сядь, Боб.

– Зачем? Мне стоя сподручней ненавидеть. Хансен взял стул и сел. Затем он положил руки на стол и сложил их. Боб Баррайс криво усмехнулся:

– Внимание! Сейчас начнется. Церковное песнопение, исполнитель: Гельмут Хансен. Текст: «Веди нас, Иисус!» О Боже, что мне делать, если мне действительно хочется блевать?

– Сядь! – Это было произнесено в приказном тоне. Боб склонил голову на плечо и сощурил глаза.

– Повадки владельца концерна. Нет!

– Ну тогда стой, ты, идиот! Во-первых, я не наследник баррайсовских заводов, а только управляющий ими после смерти дяди Тео.

– Это одно и то же. Ты определяешь, что я могу делать. Ты выделяешь мне деньги, которые мне принадлежат! Ты дирижер, а я, которому принадлежит и оркестр, и зал, и весь город, где находится зал и играет оркестр, смею только переворачивать ноты, когда ты свысока махнешь мне палочкой. Как сейчас господин Хаферкамп, точно так же.

– Чтобы не разрушить заводы.

– Я главный разрушитель, так?

– Да.

– Ты, говно! Я – Баррайс, а не ты!

– Когда предприятия приобретают такие масштабы, имена уже не играют роли. Речь идет не об имени, а о тысячах рабочих мест, о благосостоянии семей. Заводы Баррайсов имеют социальную миссию.

– Дядя Теодор, но на тридцать пять лет моложе. Только у него на первом плане были не социальные задачи, а семья. Первобытная ячейка человечества, как он это называет. Ты даже дядю Теодора переосмысливаешь? И он тебе это позволяет?

– Мы пытаемся спасти тебя, Боб.

– О господи, опять спасают! Святы, святы Баррайсы из Вреденхаузена, избранные среди великодушных… мы еще поговорим об этом. Как поживает Ева?

– Мы хотим пожениться на Рождество.

– Тогда подкрути гайки судьбы, чтобы на Рождество я еще сидел в камере сто четырнадцать, а то все полетит в тартарары. Я клянусь тебе изнасиловать Еву. Какова клятва?

– Ты действительно спятил тут. Я не принимаю это всерьез. – Хансен поднялся. Слова его были неправдой, по глазам было видно, насколько серьезно он отнесся к словам Боба. Никто так хорошо не знал Боба, как он, никому в такой степени не было известно, на что способен Боб Баррайс. – Все мы стремимся добиться для тебя самого лучшего: дядя Теодор, доктор Дорлах и я.

– Спасибо. – Боб Баррайс низко поклонился. – А я ненавижу вас всех…

В этот же день перед шефом Первого комиссариата сидел плачущий, дрожащий старик, он беспрестанно сморкался в свой платок, тер глаза и продолжал беззвучно плакать, безутешный в своем немом отчаянии. Когда крупные слезы катились по его морщинистому бледному лицу, к горлу подступал комок даже у такого видавшего виды человека, как Ганс Розен, в течение десяти лет возглавлявшего комиссию по расследованию убийств.

– Он убил моего сына Лутца, – повторил старый Адамс уже не в первый раз. – Занесите это в протокол, господин комиссар. Запишите все. Я советовался с лучшими учеными, показывал им фотографии, рассказывал об аварии… Роберт Баррайс оставил гореть моего мальчика, просто гореть, заживо… Его вовсе не могло выбросить из машины, этого Баррайса, это невозможно, иначе его голову размозжило бы о скалы. Это закон центробежной силы, господин комиссар, вы знаете такой закон? А сохранение инерции тел? Это физика, господин комиссар. Простейшая физика. Неужели с помощью миллионов можно поставить с ног на голову даже физику? Неужели богатые люди могут себе позволить даже это? Запишите в протокол: он убил моего единственного сына Лутца, точно так же, как сейчас он убил свою няню Ренату. И всегда бывает замешана машина, всегда машина… Закон серийности, господин комиссар…

Старику дали выплакаться и отвезли потом домой на служебной машине.

– Мы все записали, – сказал ему обер-вахмистр криминальной полиции, доставив старого Адамса в его комнату и убедившись, что тот удобно расположился в высоком кресле у печки. – Наш комиссар – скрупулезный человек, настоящая ищейка, как говорится. Всегда докопается до истины, ни одной мелочи не оставит без внимания, а здесь – в особенности.

– Это хорошо. – Старый Адамс забился в свое кресло. – Благодарю вас, господа. Все-таки есть на свете справедливость. Я это знал и никогда не терял веры. Однажды справедливость придет, сказал я себе. А пока ты должен ходить и всюду кричать, потому что справедливость нужно звать, она не придет сама, она туговата на ухо, знаете, ей нужно кричать: приди, наконец! Приди! Эй, справедливость, слышишь! И если кричать очень громко, она услышит. Только не надо сдаваться, не надо отчаиваться. Господа..! Он отнял у меня моего Лутца, моего единственного мальчика. Он оставил его гореть… просто гореть…

Полицейские заспешили вырваться из этого дома. Лишь в машине они облегченно вздохнули.

– Бедняга! – сказал один из них. – Смерть сына лишила его рассудка. Принял ли шеф его всерьез? – Шеф? Ха, да он давно забыл об этом.

Но это было заблуждением.

Сразу после ухода старика комиссар Ганс Розен запросил из архива дело Адамса. Копии материалов следствия французской полиции Бриансона, Ниццы и Гренобля. Подпись руководителя комиссии по расследованию аварии, комиссара Пьера Лаваля.

И чем дальше читал Ганс Розен, тем громче свистел он себе под нос.

– Ну и дела, – произнес он наконец. – Люди, да вы были просто слепы…

Свои проблемы были и у Теодора Хаферкампа. Они касались сохранения в тайне ареста Боба.

Это оказалось невозможным. Ведь даже из немецкого министерства иностранных дел просачивается информация и факты большой политической важности становятся всеобщим достоянием. Самые умные головы не могут потом додуматься, где сидит тот злой мальчишка, позиция которого – лучше проинформировать народ, чем постепенно объявлять его недееспособным, – кажется им государственной изменой. Как же может Тео Хаферкамп обнаружить во Вреденхаузене человека, который, несмотря на все денежные подачки, все же проинформировал прессу?

Уже на следующий день об этом кричали три газеты, а через два дня Хаферкампу били в глаза красные заголовки бульварной прессы, они полыхали настолько, что у него пропал аппетит на хрустящие булочки и ароматный кофе: «Наследник миллионов убивает свою няню?», «Кто был человек на эстакаде?», «Есть ли алиби у Боба Баррайса?»

Вопросительные Знаки, стоявшие после каждой фразы, были особенно изощренными. К вопросам нельзя предъявить претензий. Вопросы – не утверждения… Доктор Дорлах объяснил это Хаферкампу по телефону, когда тот позвонил ему в бешенстве.

– Вы верили, что такое можно скрыть? – спросил Дорлах.

– Да! Кто знал об этом? Только узкий круг.

– Достаточно широкий, как видите. Кроме того, при прокуратуре существует своя пресс-служба. Хватит небольшого намека оттуда…

– Я немедленно позвоню министру юстиции…

– Оставьте это, господин Хаферкамп, не напрягайте свои связи по пустякам, иначе они выдохнутся, когда потом действительно понадобятся нам. А они понадобятся! С гарантией.

– Старое доброе имя Баррайс! – Хаферкамп полистал газеты. – Гнусно, скажу я вам. Вы уже читали?

– Не все.

– Вот грязный листок «Блицтелеграмма». Вы только послушайте: «Боб Баррайс, избалованный маменькин сынок, как до нас дошло, неоднократно поднимал руку даже на свою мать». Против этого я приму меры. Это будет стоить парням кучи денег. Пожертвую на Красный Крест! И пусть дадут опровержение, пачкуны!

52
{"b":"91221","o":1}