A
A
1
2
3
...
30
31
32
...
85

Обедали мы в открытой кафешке, за столиком под пальмой — на виду у гуляющей публики. Подавали мясо, рыбу, овощи, фрукты и черное, густое вино. Турок Дилавер красиво ухаживал, перекладывал куски со своей тарелки на мою — особая честь. Мне не нужно было смотреть на него два раза, чтобы понять: покупатель доволен. Перед тем как браться за рюмку, каждый раз со значением облизывал волосатые пальцы, и я молила Господа, чтобы не предложил это сделать мне.

Я не чувствовала к нему отвращения. В желудевых глазищах поблескивала звериная похоть, но это меня не пугало. Все лучше, чем затаенная изощренность лиходея. Вряд ли он пристукнет меня после того, как насытит утробу. Хотя в нашем девичьем ремесле никогда нельзя исключить такой вариант. Особенно когда имеешь дело с джигитом, неукротимым в страсти. Но Ляка — надежный посредник. При всей своей бабьей неудержимости она никогда не действовала наобум. Наверняка эта троица каким-то образом связана с россиянским бизнесом, а значит, и с банком «Анаконда». Об этом можно было догадаться по красноречивым обмолвкам, по тому почтению, с каким обращались к Ляке пировальщики, включая Дилавера. Не они ее купили, а она к ним снизошла, как королева к своим гвардейцам. Пылая чугунным, жаром, беспрестанно целуя ее пухлые пальчики, усатики Эрай и Хаги непременно добавляли: "Пжалоста Элена Вадимовна!", "Будьте любезны, Элена Вадимовна!" я не выдержала, прыснула в кулачок, Ляка взглянула на меня благосклонно: мол, учись, малышка, пока я жива!

Учиться было нечему, я все это давно умела. Другое дело что за моей спиной не стоял Гуревич со своими миллионами и головорезами. Вот что значит удачно быть мужней женой.

Ближе к вечеру мы с Дилавером очутились в прохладной зашторенной спаленке с коврами на полу и на стенах и с просторным низким ложем, застеленным голубым атласом, со множеством подушечек и пуфиков. Спаленка располагалась в двухэтажном особняке с примыкающим к нему роскошным садом. К тому времени я была пьяная в стельку, но приходилось это скрывать, потому что восточному повелителю вряд ли придется по вкусу охмелевшая шлюха, которой совершенно безразлично, кто ее берет. Тем более что весь день, и за столом, и на морской прогулке на белоснежной яхте, я старательно разыгрывала роль северной принцессы-недотроги, попавшей под грозное обаяние неотразимого, бронзоволикого самца. Судя по всему, роль удалась. Учтиво поддерживая под локоток, Дилавер провел меня по анфиладам комнат мимо склонившихся в поклоне слуг и, деликатно усадив на краешек пылающего всеми цветами радуги любовного ложа, смущенно произнес:

— О, милая госпожа, прежде чем заключить вас в объятия, хочу сделать маленькое предисловие.

Сверху вниз я томно смотрела на него, стараясь не уснуть.

— О чем вы, любезный Дилавер?

— Я учился Университет дружба народов и много знал русских женщин. Они все любят крутой секс и деньги. Это немного скучно. Госпожа Елена сказала, ты не такая. У тебя нежный душа, и деньги для тебя — тьфу. Главное, чтобы был настоящий благородный мужчина. Это правда?

Про себя я подумала: "Ну, сволочь Ляка, погоди!" — а вслух жеманно призналась:

— Конечно, правда… Но секс я тоже немножко люблю, разве это плохо?.

На бронзовом лике вспыхнули розовые морщинки.

— Совсем не плохо, нет. Кто сказал «плохо»? Я сам хочу секс и еще хочу знать, как ты подумала обо мне. Мы можем сделать праздник или только можем сделать секс?

Плывя сквозь густые волны хмеля, я насторожилась:

Неужто извращенец? Те всегда так начинают — непонятно и издалека. Ответила твердо:

— Если мне человек не нравится, никогда с ним не лягу, у русских женщин тоже своя гордость есть.

Турок запыхтел, задумался. Подобрался клешнями к моим коленкам. Я вспомнила, как он смачно недавно их облизывал, не коленки, а свои пальцы-чурочки, но тошноты не ощутила. Алкоголь взял свое. Не бывает плохих мужчин, бывает маленькая доза. Я ее сегодня добрала. Была готова к сдаче ответственного зачета — на выживание. Здесь нет преувеличения. Для тех, кто зарабатывает деньги, как я, потеря любовной сноровки равнозначна самострелу.

— Не совсем врубился, госпожа, — пробурчал турок, светясь ласковыми миндалинами глаз. — Белый девочка купить — не проблема. У нас дешевле, чем в Москве. Можно двух девочек взять за сто баксов. Можно трех худых. Дилавер не хочет покупать. У него сердце просит музыки. Когда тебя увидел, сразу подумал: мечта сбылась. Вот приехал женщина, какую ждал. Открою тайну по секрету. У меня был любимый женщина в Москве, ее машина сбил. Любаша Петрова. Ты похожа на нее. Для нее была любовь дороже всего.

Я слушала вполуха, испытывая какую-то странную отчужденность от происходящего. Плотные шторы, богатая постель, сопящий от сдерживаемой страсти самец — все это как-то меня не задевало. Летело мимо. Поскорее справиться со своими обязанностями, отработать по минимуму — и айда. Вряд ли толстяка хватит надолго. Но что-то мешало немедленно приступить к делу. Что-то тормозило. Ручки, ножки отяжелели — не хотели подчиняться. Но все равно надо спешить. Когда кайф выветрится, будет хуже.

— Господин желает на халяву? — уточнила я. — Хорошо, согласна. Буду как Любаша. Помочь раздеться, миленький?

— Не надо раздеться. — Турок огорчился. — Сначала стихи почитай, пожалуйста.

— Стихи?

— Почему удивляешься? Елена сказал, ты сама стихи пишешь. Я в Университете дружба народов учился, очень Пушкина любил. Я про женщину не думаю как про животное. Они тоже люди, как и мы. Почитай стихи, госпожа Надин. Хочешь — Пушкин, хочешь — свои.

С восточными кавалерами всегда приходится быть настороже, но тут был явный перехлест. Попахивало каким-то особого рода интеллектуальным изуверством, и я стремительно протрезвела. Больше всего хотелось поскорее увидеть Ляку и сказать, что о ней думаю. Дилавер переместил свою тушу на ковер, уселся в позе лотоса и смотрел на меня не моргая. Такая же умильная морда бывает у кота, когда он разглядывает придавленного лапой мышонка.

— Не шутите? — спросила я.

— Шутить не умеем, зачем шутить?.. Подожди минутку, госпожа.

Хлопнул в ладоши — и в спальне возник тучный черногривый слуга в шелковых алых шароварах. Поставил рядом с хозяином на пол поднос с фруктами и вином в глиняном кувшине. С низкими поклонами, задом выкатился из комнаты. На меня ни разу не взглянул, да и вообще не поднимал глаз, наверное евнух.

— Давай, Надин, начинай, пожалуйста.

— Почитать из "Онегина"?

— Хорошо будет, очень хорошо, — важно закивал Дилавер.

Не знаю, как догадалась Вагина, но у меня действительно отменная память, и я знала много стихов со школьной поры. Было время, когда болела стихами, как корью. Смешное время… Еще до рынка.

И вот хотите верьте, хотите нет, но я прочитала письмо Онегина к Татьяне, потом ее письмо к Онегину, потом свое любимое, есенинское "Тих мой край после бурь, после гроз" и закончила — где наша не пропадала — Пастернаком:

"Прощай, лазурь Преображенская…"

Дилавер сидел с закрытыми глазами и раскачивался в экстазе, словно я была Кашпировским, а он идиотом, страдающим энурезом. Хмель сошел с меня, и я уже не была так уверена, что справлюсь с отработкой в постели.

Турок тяжко вздохнул, выходя из транса. Легко поднялся на ноги и церемонно поцеловал мне руку.

— Божественная Надин. Проси чего хочешь, все для тебя сделаю.

— Может быть, сбегать в ванную? — предложила я несмело. — Хотя в принципе я чистая.

Турок потер глаза, словно они слезились.

— Не надо ванную. Ничего не надо. Вино будем пить. Гулять будем. Ты самый лучший женщина после Любаши. Завтра тебе предложение сделаю, сегодня — нет.

И мы пили вино, ели фрукты, курили, но он ко мне не прикасался. В доме стояла напряженная тишина, как в склепе. Нас никто не беспокоил. Дилавер, в свою очередь, читал стихи какого-то неведомого Назыка, потом достал из шкафа неизвестный щипковый инструмент с круглым деревянным брюшком и запел неожиданно высоким, пронзительным голосом. В его голосе звучало истинное страдание и еще что-то такое, от чего хотелось умереть. Постепенно я пришла к мысли, что, скорее всего, так и случится. Мне предстоит умереть в этой спальне. Стихи, пение, таинственная ночь и никакого намека на отработку — все это не закончится добром. С трепетом гадала, какой будет смерть — быстрой, страшной? Скорее всего, думала я, войдет евнух в шелковых кальсонах и затянет на моей нежной шейке шнурок. Или надрежет вены и сцедит кровь в серебряный тазик. Ни в коем случае он не станет спешить, чтобы хозяин успел вдоволь насладиться агонией белокурой бестии. Они любят смотреть, как умирают рабыни. И не только на Востоке — вообще все мужчины. Я знаю, о чем говорю, потому что уже умирала много раз под пытливым, изучающим, презрительно-восхищенным мужским взглядом.

31
{"b":"913","o":1}