ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Куда ехать, Лякочка?

Объяснила. Громякин выступает перед избирателями в кинотеатре «Родина». Потом у него встреча с одним важным американосом в подвальчике на Арбате. Моя задача — на абордаж. Прямо горяченького. Есть сведения, что малютка будущий президент ведет двойную игру.

— Известный нам господин пообещал, если сегодня уложишь Громяку в постельку, счет в банке увеличится ровно на треть. Ты рада?

— Ляка, кого вы прислали вместо Мосла? Стопроцентный дебил. Неужели никого получше не нашлось?

— Опытный экземпляр. Не бери в голову. За ним наблюдают.

— Ах наблюдают! А если покусает?

— Не покусает, — засмеялась подружка, — Он смирный. Короче, выступление через час.

— Иванцова будет?

— Забудь про Иванцову. Списанная фигура.

— Ее тоже накажут? Как Мосла?

— Надин, что ты себе вообразила? При чем тут Мосол? При чем тут Иванцова? У тебя свой участок… Кстати, сильно не напрягайся, с Громякиным тебя подстрахуют.

— Как? Запасная девица будет?

— Котенок, не зли меня… Время пошло…

С тем и расстались… Надо сказать, мужики меня часто кидали, взять того же Витюшу Скоморохова, сплавившего меня в Эмираты, но так, как с Вагиной, я еще не влетала. Принять матерую волчицу за взбалмошную похотливую бабенку — это чересчур. Чем смотрела, Надюшик? Что ж, теперь расхлебывай.

На встречу с идолом демократии собралось много народу, люди стояли в проходах, с трудом удалось пробиться в первый ряд, а это было необходимо, чтобы попасться на глаза. По дороге в машине (за баранкой незнакомый водила, назвавшийся Славиком, видно, вместе с Мослом поменяли весь караул) я вспоминала, что я, собственно, знаю о Громякине. В политический бомонд он ворвался лет десять назад, и это было своего рода сенсацией. Доселе мало кому известный, то ли правозащитник, то ли тюремный сиделец, на очередных выборах он вдруг воссиял звездой первой величины. Впоследствии все годы не слезал с экрана, как ковбой с лошади, и молол языком неустанно и о чем попало. Слушать его — одно удовольствие, о чем бы ни говорил. И из себя видный мужчина, не старый, крупный, с намеком на сексуальную извращенность в сытой морде. С экрана метал громы и молнии, казалось, поднеси спичку — взорвется, но на деле всегда смирно голосовал сперва за Елкина, теперь за нового народного избранника. Многие за эти годы утонули, сгинули, а он нет. Наверное, в политике он мог дать фору любой шлюхе, у которой только один закон: кто больше заплатит, того и обслужу. Всех этих общеизвестных сведений, конечно, маловато, чтобы взять его тепленьким с трибуны, и я пожалела, что не удосужилась выудить у Ольки Иванцовой что-нибудь интимное, какие-нибудь его маленькие житейские слабости и пристрастия, но, наверное, это было бы нелегко. Иванцова — человек скрытный, себе на уме, у нее и смекалки побольше, и амбиции другие. Даром что без всякой помощи взлетела на такую вершину, но вот поди ж ты, как сошлось: похоже, дыхание нам перекроют одновременно. Ничего, подружка, теплее будет спать рядышком в могилке вечным сном. Громякин вышел на сцену — высокий, статный, характерным жестом поднял правую руку, и зал ответил восторженным ревом. В ту же секунду из динамиков грозно грянул новый бывший гимн Советского Союза, публика замерла в благоговейном молчании, а на красной морде Громякина появилось таинственное выражение, будто он только что украдкой похмелился. Я представила, как где-то в зале прячутся неугомонный кудрявый красавчик Борька Немцов или его наперсница, японская затейница Хака Мада, пугавшие народ, что никогда не встанут при звуках позорной музыки, воспевающей Сталина, кому они тоже не подали бы руки, и некстати подавилась смешком.

Речь Громякина, как обычно, состояла из причудливой мозаики угроз, анекдотов, обещаний и нечленораздельных восклицаний. Грозил он НАТО, евреям, коммунистам, Борису Абрамовичу, Шамилю Басаеву, Мадлене Олбрайт и всем прочим, кто посягал на святую Русь, призывал к единению вокруг его партии, обещал мужикам море разливанное водки (каждому по бутылке), рассказывал байки о своих встречах с Хусейном, — короче, кривлялся, как умел, но даже я, далекая от политики, чувствовала, как трудно ему держать аудиторию. Штука в том, что совсем недавно, года три назад, он ведь был единственным крутым патриотом на всю страну, не считая коммунистов, которым никто не верил. Но время изменилось, и даже самые забубенные американские головушки, навроде Рыжего Толяна, со слезами на глазах невнятно залепетали о величии России и ее неувядаемой мощи, которая останется Неколебимой, даже если всех россиянчиков удастся вогнать в землю по шляпку. Получалось, что все народные трибуны, как пoпугай, теперь гудели в одну дуду, и это было скучно.

В середине выступления на сцену под видом восхищений публики ринулись молодчики из охраны Громякина и завалили ее ворохами живых цветов, что заметно оживило дежурное мероприятие, тем более что в спешке дюжие мордовороты затоптали небольшой пикет демократической молодежи, скромно стоящий у входа на сцену с плакатов "Дело Ельцина живо и будет жить!"

Я вся извертелась, пытаясь привлечь к себе внимание вождя, орала "Браво, Громяка!" так, что чуть не надсадила глотку, но наконец мои старания увенчались успехом. Оратор прервался на полуслове, на эффектной фразе: "Все ограбленные граждане, коих хоронят сегодня в целлофановых мешках без тепла и электричества, однозначно" — прервался и несколько секунд разглядывал меня прищурясь, но кажется узнал: по лицу скользнула непонятная гримаса, то ли радости, то ли отвращения. В ответ я запустила на сцену галочку с запиской, один из телохранителей перехватил ее на лету и передал шефу. В записке было сказано: "Люблю. Надеюсь. Важное коммерческое сообщение. Прошу аудиенции".

Громякин кое-как закончил фразу о бедолагах, похороненных в целлофановых мешках, призвав их тоже вступать в его партию, и одновременно прочитал записку. Прочитав, пальцем ткнул себе за спину, что я расценила как приглашение. За кулисами ждала долго, но не скучала, потому что проникла в комнату, где был накрыт богатый стол, по всей видимости, для прощального фуршета. Пока вождь общался с нацией, за столом пировала челядь, причем пила и жрала на удивление нагло. Какие-то снулые мужчины средних лет, раскрашенные пожилые дамочки, несколько девиц-манекенщиц, которых Громяка повсюду таскал за собой, видимо, таким образом ненавязчиво демонстрируя свою мужскую удаль. Я взяла банан и скромно присела в сторонке у стены. Тут же ко мне присоседился один из свиты, со стаканом водки в руке. Дебилистый такой, лет сорока.

— Кто такая? — спросил с гонором. — Почему не знаю? По тону — из охраны. Охрана Громякина из всех охран, если брать знаменитых авторитетов, выделялась своей невменяемостью. Об этом я где-то читала. Или слышала по телеку, не помню.

— Меня лично пригласил Владимир Евсеевич, — гордо ответила я.

— Когда пригласил? Чего-то я не в курсе.

— Вы что, у него вроде няньки?

Замечание дебилу не понравилось, он грубо потребовал:

— Покажь документы, острячка.

Говорил громко, чего стесняться, все свои. Со стола оглядывались. Дамочка в макияже под нимфетку покачала язык: дескать, влипла, голубушка! Не споря, я отдала дебилу элегантное удостоверение «Купидона», где значилось, что я генеральный директор фирмы.

— Какой "Купидон"? — уточнил дебил, отхлебнув водку точно так же, как пьют апельсиновый сок — двумя-тремя маленькими глотками.

У меня аж в кишках скрипнуло. Я вот сколько пью водяру, а так к ней по-настоящему и не привыкла. Всегда стараюсь проглотить побыстрее и чем-нибудь заесть. У самой лучшей водки, к примеру у шведской, есть какой-то настырный рвотный привкус.

— Где стриптиз-бар, что ли?

— Сами вы стриптиз-бар, — обиделась я. — Международный экспорт. Лизинг и клиринг. Понятно?

— И чем торгуешь?

— Что же вы такие любопытные? — возмутилась я, но не забыла со значением облизнуть банан. — Какое вам, собственно, дело?

45
{"b":"913","o":1}