ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ты сам кто?

— Дед Пихто. К нашей сделке это отношения не имеет. Бабки привез?

Никита Павлович глядел на него с жалостью: молодой, горячий, наглый, а жить осталось с гулькин нос.

И все же какие-то концы не вязались. Белобрысый ферт не так прост, как прикидывается. Во всяком случае, прежде чем замахиваться на такую добычу, этот малый, конечно, сведения о нем собрал, о Никите. На что же он тогда надеется, затевая глупейший торг?

— Проясни, — сказал Никита, — за что я должен платить? За эти фотки? Зачем они мне? Тебе интересно, ты и покупай. Меня это не касается.

— И за фотки, — Гурко начал загибать пальцы, — и за кассету. А главное, за информацию.

— За какую информацию?

— За полную, господин телохранитель. Об том человеке, который из тебя кусок дерьма лепит.

Под слоем дубленой кожи Никита Павлович побледнел до синевы. Он ух не помнил, когда в последний раз кто-либо посмел так с ним разговаривать. Но точно знал, того человека давно на свете нет. От решительного действия его останавливало смутное подозрение, что несмотря на бычью силу и ярость, ему не справиться с наглецом в одиночку. И второе — рано.

Пусть все допоет, что знает.

— Говори, — выдохнул с натугой.

— Сперва бабки, потом толковище, — укоризненно повторил Гурко.

— Сколько?

— Десять штук, как условились.

— Не помню, чтобы уславливались… Да ладно, принеси чего-нибудь выпить. В глотке пересохло.

— Это мигом.

Гурко сбегал на кухню и вернулся с бутылкой водки и чашками. Также прихватил тарелочку с нарезанным соленым огурцом. На столе перед Архангельским уже лежала пухлая пачка стодолларовых банкнот.

— Не трогай, — предупредил Никита Павлович. — Сначала хочу товар пощупать. Вдруг тухлый, как эти фотки?

— Не-е, — обиженно протянул Гурко, разлил водку. — Так не пойдет. Это же аванс. За все махом с тебя причитается полтинник.

Никита Павлович выцедил чашку единым духом.

Хрустнул огурцом. Прикрыл глаза, наслаждаясь водочным жаром, расслабился немного. Спешить теперь некуда, приехали.

По всему выходило, скользкий Иван каким-то боком все же причастен к ментовке, иначе откуда у него материалы, да и держался он с глупой заносчивостью, которая отличает милиционеров и фраеров; но с другой стороны, когда происходили события, запечатленные на снимках, он еще пешком под стол ходил. Значит, что же? Значит, кто-то за ним стоит покрупнее, постарше. Кому-то ведь понадобилось вытащить гнилое белье на белый свет. Впрочем, догадаться кому — нетрудно. Врагов у Никиты Павловича нету, если появляются на горизонте, то быстро исчезают, зато есть человек, которому он служит и о ком знает больше, чем тому хотелось бы. Есть только двое, кто согласится выложить деньги за это старье — он сам и Самарин, больше некому. Но коли так…

— Значит, пашешь на дяденьку Сидора? — уточнил без особого интереса. Белобрысый Иван жуликовато дернулся, отвел бесстыжие зенки. Заторопился, налил по второй. Но не ответил.

— Мало что пашешь, — благодушно продолжал Никита Павлович, — так еще меня решил заодно постричь.

Так? Нацелился с двух кувшинов сливки снять? Это ничего, это бывает. Одного не пойму, как у тебя духу на такое хватило. Ты хоть представляешь, на кого залупился?

Гурко опрокинул стопу, не закусывая, закурил. Вид у него был бесшабашный.

— Допустим, угадал, — кивнул уважительно. — Но почему залупился? На кого? Обыкновенный бизнес, процент с оборота. Все так делают. Что касаемо угроз…

Риск, конечно, есть, а где его нету? Но я подстраховался, не беспокойся. Может, уцелею.

— За кордон, что ли, рванешь? С полтинником?

— Пусть это останется тайной следствия, — глубокомысленно изрек Гурко.

— Бери, — Никита Павлович указал на деньги. — Бери аванс, тешься. Выкладывай информацию.

То ли после водки, то ли от того, что история прояснилась, Никита Павлович почувствовал странную симпатию к ушлому постреленку. Вот они слабые, неразумные дети больной страны. Все-то их тянет на халявку. Их уж раздели догола, а им все кажется, что пируют.

В прежние времена, в лагерях и на воле обитали люди покруче — Смага, Слепой, Иваненко, Петряк — всех не пересчитаешь. Богатыри — не чета нынешним. Тоже своего не упускали, но не теряли меру. А эти… Измельчал народец на Руси, совершенно измельчал. Потому и владеет им нынче иноземец…

Он слушал Гурко вполуха. И так все более-менее ясно. Ну да, Самарин через своих выкормышей заполучил из органов досье на начальника охраны, то есть на него, на Никиту. Цену ему старый пенек, конечно, сразу понял. А уж как радовался, как глумился — можно только представить. Еще бы, неодолимый Никита, бугор всем буграм, от которого трепет вокруг, как от Божьей грозы, на самом деле — опущенный тихарек, и место ему не там, где парят орлы, а внизу у параши. Как еще со смеху родимчик не хватил старичка. Но теперь он спокоен. Теперь Никита навеки у него в горсти, как птенчик с отломанным клювиком.

Никита мечтательно улыбался, в мертвый оскал превратилось его темное лицо, и Гурко прервал рассказ.

— Тебе не худо ли, Никита Павлович, — посочувствовал с гаденькой ухмылкой. — Прими еще беленькой. Чистая, со слезой. Кореш прямо с конвейера доставляет.

Никита не погнушался, выпил. Опять захрустел огурчиком. Надо было продолжить допрос, но клонило в дрему. Видения прежних лет кружили голову. Давно, кажется, не вспоминал, нахлынуло, как дождь с неба.

Случаи разные, лица, кликухи, бараки… все нечетко, в обрывках, как в дурном сне. Горой над прошлым вздымалась та ночь, переломившая его судьбу. Лютое унижение, невыносимая обида указали путь возмездия, а позже открылось ему, кем родился на свет: не червяком двуногим, бичом Господним. Великий Саламат утвердил его в этом, помог укрепиться в вере. Только вера, учил он, возвышает человека над судьбой, не дает превратиться в скотину. Только вера, не деньги. Во что вера, спрашивал молодой, несмышленый, озлобленный Никита, в Иисуса, что ли, Христа? Или в начальника лагеря? Неважно, разъяснял Саламат. Неважно в кого, важно — зачем. Только вера помогает человеку понять свое предназначение, которое не в том, чтобы жрать, пить и совокупляться. Вера и предназначение — это духовные категории, они дают человеку крылья для полета. "А мое предназначение в чем?" — поинтересовался Никита. — "Твое, — ответил ему Саламат, — в том, чтобы карать. Такие люди, как ты, являются на землю редко, но всегда вовремя. Они приходят, когда в человеческом стаде накапливается избыток непотребства, и оно нуждается в повальной дезинфекции". — "Разве мало других убийц, кроме меня?" — спросил Никита. — "Убийц много, — согласился Саламат, — но такой, как ты, один. Разница в том, что от тебя нельзя спастись".

Саламата Никита Павлович тоже, разумеется, замочил, но с сожалением, как очевидца позора, не как врага. Дал ему яду в вине.

— На полтинник ты зря пасть разинул, — сказал он Гурко. — Полтинник тебе никто не даст. Червонец могу добавить, если перестанешь горбатого лепить. Плюс поживешь еще чуток. Не так уж плохо, а, Вань?

— Смотря для кого.

— Объясни, как вышел на Сидора? Ты ведь против него слишком мал. Вошик — не больше.

— Не могу сказать.

— Теперь кассета. Где она?

— Кассета против следующей проплаты.

— Не смеши, парень. Сам же сказал, что кассета у Сидора. Выходит, ты к нему сходишь, заберешь кассету и передашь мне? Или у тебя их несколько?

— Будут доказательства, что одна. Мы по-честному играем.

— Как же ты ее получишь?

— Важен факт, да? Кассета у вас, остальное — мои проблемы. Но — против денег.

Смазливый, шустрый, хамоватый, подумал Никита Павлович. Таких девки любят. Если Агата в доле, тогда все сходится. Удобно — всю кучку одним разом срыть.

— Сроки?

— Через три дня. Отдельно сообщу.

— Родители у тебя есть, Вань?

Гурко усмехнулся.

— У кого их нет. Чай, не от дерева уродился. Но тебе их не достать.

73
{"b":"914","o":1}