ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Чёрный «мерс» с зажжёнными фарами и работающим движком стоял впритык к моему подъезду. Свою «девятку» я оставил на стоянке, запер, включил сигнализацию. Интересно, думал, дадут домой подняться или сразу увезут?

Из «мерса» вывалился Вова Трубецкой. Это большая честь для меня, всё равно что самого Гату прислали. Трубецкой — его правая рука. Обаятельнейший человек, интеллектуал, циник, из той же конторы, что и Гата. Сколько мы с ним ни сталкивались в поместье, всегда обменивались шуточками и подначками. Как-то сразу сошлись. Трубецкой — мой ровесник, значит, духовный опыт приобрёл уже при нашествии, со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Витюха, а ты загулялся, — весело приветствовал меня он, разводя руки как бы для объятий. — Небось в своём клубе писательском пьянствовал, а? Творческие споры, начинающие поэтессы, а?

— Сущая правда, — подтвердил я. — Давно ждёшь?

— Часа три будет.

— И всё время с включённым движком?

— О-о, это тест. Поехали, по дороге расскажу.

Я не стал испытывать судьбу, отпрашиваться домой, чтобы сделать звонок, то да сё, без разговоров нырнул в салон на заднее сиденье. За баранкой глухонемой Абдулла — второй сюрприз. Абдулла — из личной гвардии Оболдуева, из самых отборных, борзых. Что же получается? Похоже, собираются свалить меня где-нибудь по дороге?

Едва тронулись, Трубецкой оживлённо заговорил, перегибаясь с переднего сиденья. Оказывается, он провёл проверку на лояльность жителей нашего дома. Вроде тех, что по поручению правительства проводят в государственном масштабе спецслужбы. Впрыскивают в общественное сознание разные дезы и фиксируют реакцию населения. К примеру, перед очередной реформой, проще говоря, перед очередным ограблением, допустим, перед общим подорожанием, сперва повышают цены на один бензин, и то ненамного, и следят, не будет ли чего. Нет, всё спокойно. Приступайте, господа, без опаски к делёжке нового пирога. Социальный зондаж можно вести и на тонких уровнях. Помнишь, Витя, историю с фильмом Скорсезе о Христе? Его прокрутили по НТВ вопреки просьбе патриарха не оскорблять чувства верующих. Проглотила Святая Русь и не пикнула. Значит, что? Значит, всё позволено, полная победа. Нет народа, остались племена. Прежде надёжным инструментом для проверки лояльности нации была Дума. Там обкатывали самые чудовищные «экономические» проекты, вроде продажи земли иностранцам или семейной приватизации сырьевых монополий. Но с тех пор как Дума стала ручной, её показатели ненадёжны. Более объективную картину дают выборы в органы власти, контролируемые криминальными кланами и Кремлём. Но и там при анализе данных разброс вероятностей чрезвычайно широк, отсюда досадные сбои при назначении выборных губернаторов. Мой дом Вова Трубецкой прозондировал кустарным способом, используя собственное ноу-хау. Три часа пускал бензиновую гарь в открытые окна, а также время от времени включал сигнализацию и клаксонил, создавая видимость технологической катастрофы.

— И что? — торжествующе закончил Трубецкой. — Тихо, Витя. Ни одна крыса не рискнула высунуться и хотя бы узнать, в чём дело, кто над ними куражится. Какой вывод, Витя? Не ломай голову, сам скажу. В вашем доме не осталось ни одного настоящего мужчины. — Он подумал и грустно добавил: — А может, их во всей России теперь не больше ста человек. Как думаешь, Витёк?

— Никак не думаю.

— Сопротивляемость на нуле, Витя. Массовый суицидальный синдром. Нации капут. Делай с руссиянином что хошь, будет только руки целовать. В какой-нибудь занюханной Италии повысят цену на проезд в автобусе — и миллионы людей на улице. Правительство качается. Вся страна на ушах. Не лезь в мой кошелёк, пасть порву. А у нас? Витя, как у нас? Ваньку ободрали до нитки, говном в харю тычут, на, жри. Он жрёт, доволен. Глазом зыркает, где бутылка, чтобы запить. Мало тебе? Хорошо, добавим. Отключили электричество, поморозили, как тараканов, — и что? Нет, кто-то побежал на площадь с плакатиком. На плакатике мольба: государь-батюшка, президентушка родный, оборони, заступись! Детишки мрут, старики околевают, сделай милость, окороти супостата. Витя, это сопротивление да? Реформаторы правильно говорят: такой народ не имеет права на существование. Тупиковая ветвь, Витя.

— Не понимаю, чему ты радуешься?

— Не радуюсь, нет, ты не понял. Поражаюсь, как могло такое быть? Гитлеру хребет сломали, против всей Европы выстояли, а сотню обнаглевших ворюг не способны по камерам рассажать. Что всё это значит, Витя? Объясни, ты же писатель.

При других обстоятельствах я охотно посудачил бы на эту тему, но сейчас, на тёмной дороге, вертелось в голове совсем другое. Набрался духу, спросил:

— Куда едем, Вова? Куда меня везёте?

Майор изобразил недоумение.

— Ты о чём, Витя? В Звенигород, куда же ещё.

— Почему такая спешка? Почему нельзя было утром?

— Так тебе виднее… Я сам удивился. Гата сказал: привези писателя. Значит, хозяин распорядился.

— А почему вдвоём? Почему с Абдуллой?

— Кто был под рукой, того взял… Да ты что подумал, Вить?

— Ничего не подумал, но чудно как-то… Ночью. Спят все добрые люди.

Глухонемой за баранкой сдавленно хмыкнул. Трубецкой протянул мне сигареты.

— Покури, Витя. Нервы у тебя. Воображение художника. Говорят, страшная штука. Где-то я читал, в принципе, все художники шизанутые. А если не шизанутый, то не художник.

Сигарету я прикурил от его зажигалки. Голос у Трубецкого дружеский, но на самом донышке — издёвка. Всё он понимал, скотина, — и мой страх, и то, что я лишил себя выбора, продавшись олигарху. Он тоже был в схожем положении. В чём я не сомневался, так это в том, что Вова Трубецкой, такой, как он есть, весёлый и беззаботный, при необходимости не задумываясь влепит пулю в лоб. При этом будет вот так же безмятежно балабонить. И всё равно он был из тех, к кому я испытывал симпатию. Он был из перерождённых, но не смирившихся, и вёл с миром собственную маленькую беспощадную войну.

— Скажи, Володя, а вот если тебе хозяин прикажет?..

Ему не требовалось уточнять, ответил честно:

— Чёрт его знает, Витя. Мы люди подневольные. Но не скажу, что мне это понравится. — Он покосился на Абдуллу. — А ты что, всерьёз прокололся?

— Видно, кто-то очень хочет, чтобы так выглядело.

— Кто, Витя?

Разговор перешёл в опасную плоскость, я первый спохватился.

— Да это я так, к слову… Ты правильно заметил. Не знаю, какой я художник, но психика травмированная — это точно. Всякая чепуха в голову лезет. У меня в медицинской карте диагноз: канцерофобия.

— Типичный случай, — с облегчением откликнулся Трубецкой. — Социальная неврастения — болезнь века, наравне со СПИДом. Главное — восстановить глубокий сон. Поверишь ли, я сам долго хандрил после пустяковой контузии. Один отморозок огрел железякой по тыкве. Ничего не помогало. Неделями не мог уснуть. Одна бабка спасла, Аграфена Тихоновна. Никаких патентованных средств, только травы, Витя, только травы. Месячишко попьёшь — и как новорождённый. Считай, адрес у тебя в кармане.

— Спасибо, — поблагодарил я без энтузиазма.

От сердца малость отлегло, лишь когда свернули на боковое шоссе, к поместью. Там ещё поблизости имелось удобное для захоронения болотце, но и его благополучно миновали.

Дом без света в окнах. Абдулла повёл тачку в гараж, а мы с Трубецким распрощались на развилке — он во флигель, я в центральное здание. Взаимно пожелали друг другу спокойной ночи, и ещё он сказал:

— Не бойся, Витя. Вряд ли он тебя приговорил. Рано ещё.

Неподалёку от парадного подъезда из кустов налетел, как чёрная молния, добрейший буль Тришка, прыгнул на спину, повалил, сомкнул клыки на кадыке, но нежно, дружески. Такой ритуал встречи у нас наладился уже несколько дней. Я почесал бойца за ухом. Эх, Триха, Триха, всё-то тебе озоровать, дурачку.

Буль самодовольно заурчал и помог мне подняться, осторожно покусывая то тут, то там.

В дом я проник через боковую дверь, от которой, как у почётного поселенца, у меня был собственный ключ. Разумеется, это не значило, что вошёл незаметно. Наш приезд во всех деталях отследила умная электроника, записала на плёнку, и вежливый оператор в дежурной комнате, когда за мной закрылась дверь, включил ночное освещение в коридорах. Добравшись до своих покоев, я сразу залез в душ и битый час с азартом соскребал, смывал с себя дневные страхи. Не помогло. Душа тихонечко жалобно повизгивала, и никак не проходило ощущение, что лежу на влажной прохладной земле головой в кустах, там, куда повалил безумный Тришкин прыжок.

39
{"b":"916","o":1}