1
2
3
...
73
74
75
...
96

– Осторожнее, сынок, – посоветовал Егор. – Так ведь ушибиться можно.

Толпа робких обывателей расступалась перед ним, давая дорогу, но Рашидов, наблюдающий за погоней сверху, не сомневался, что поимка мерзавца – вопрос немногих минут. Все оцеплено, день белый – и город его собственный. Куда тут умчишься? Он подошел к Хакасскому, который уже почти сидел, хотя в глазах у него стояли крупные слезы боли. Таким Рашидов его еще не видел, да и не думал когда-нибудь увидеть. Ему стало стыдно за соратника, начальника и друга.

– Что за чудеса, Саня? – спросил он. – Откуда он взялся?

– Ты у нас безопасность или я? – прошамкал Хакасский.

– Может, маньяк? Или передозированный?

– Нет, Рашик, тут что-то похуже… Вот она знает, – пальцем ткнул в Анечку. – Возьми ее к себе. Пусть запоет.

– Я ничего не знаю, – сказала Анечка.

– Ты что, Рашид, охренел совсем? – простонал Хакасский. – Не видишь, врач нужен. Дай быстро врача.

– Не волнуйся, Саня, все сделаем… С ней как можно беседовать? Не возражаешь против первой степени?

– Ломай на части. Сучкой она оказалась.

– Может, сейчас у него самого все узнаем.

– Ты его возьми сперва.

– Куда он денется, Саня?

На лице Хакасского мелькнуло такое выражение, что Рашидов заподозрил в нем, кроме разбитой промежности, еще и умственное недомогание. Это его бесконечно огорчило. Хоть он и знал, что Саню рано или поздно придется давить, как всех прочих, но также знал и то, что без Сани управлять городом ему будет одиноко.

Он поднял голову и окинул взглядом площадь. Погоней руководил "Душегуб" – Лева Грек, но хаотичное движение множества людей мешало разобраться в важных фрагментах. Создавалось впечатление, что мелкие отряды преследователей метались в разные стороны, будто сослепу. Что-то в этом было противоестественное. И где же сам преступник?

Однако Лева-Душегуб не сбился со следа и точно вышел на цель. Повалив наземь груду замешкавшихся федулинских человекоовощей, он вырвался в Марьин переулок, куда устремился беглец. Он увидел фигуру в серой куртке, юркнувшую в проходной двор, и вполне мог достать засранца из своего "магнума-10", бьющего наподобие базуки, но понимал, что Рашидов надеется получить бандюгу живым, чтобы допросить перед тем, как прикончить. Ошибиться в таком важном пункте было опасно даже для командира летучей гвардии, Рашидов таких ошибок попросту не понимал.

Лева-Душегуб прибавил ходу, из проходного двора беглец мог ускользнуть на городскую свалку, где его поймать будет не так легко, даже среди бела дня. Федулинские свалки, а это, можно считать, все окраинные районы, представляли собой немыслимую мешанину: горы всевозможного мусора, самодельные жилые строения, свежие захоронения, известковые дезинфекционные ямы – тут столько укромных мест, что нужного человечка иной раз удавалось извлечь лишь с помощью специально натасканных доберманов. Проще перехватить безумца по пути к пустырю: заминок в оперативной работе Рашидов тоже не терпел.

В арке проходного двора на ровно рысящего Леву-Душегуба (остальные бойцы заметно приотстали) откуда-то сбоку, как из преисподней, прыгнула цыганка в монистах, с растрепанными волосами и в какой-то разноцветной душегрейке. Именно так и было – прыгнула из ниоткуда, вцепилась в рукав, сбила с шага и заблажила в ухо:

– Позолоти ручку, дорогой, судьбу скажу! Позолоти ручку!

Леня на ходу попытался сбросить неожиданную помеху движением плеча, но не тут-то было. Дьяволица словно приклеилась. Откуда? Что такое?!

Пришлось задержаться, чтобы врезать ей в ухо, но и тут вышла смешная несуразность. Два раза махнул и оба раза промазал. Тетка с черными угольями глаз, полудикая – под рукой, рядом, а кулак, словно намыленный, свищет мимо. Лева опешил и встал, как внезапно стреноженный конь. Бойцы мигом сзади нахлынули.

Цыганка сама от него отцепилась, гнусаво заныла:

– Зачем уж сразу драться? Я же по-доброму, по-хорошему. Тебе, родимый, жить осталось три денечка, кровососу, хотела упредить. Не хочешь слушать, беги дальше.

Гонись. Мое-то дело сторона.

Умом Лева-Душегуб был не силен, но сердцем чуток, как все убийцы.

– Кто такая, дура? Подохнуть хочешь?

– Говорю же, позолоти ручку, – и улыбнулась ему, как сыночку потерянному. У Левы "магнум" в руке, хотел пальнуть сучке в брюхо – боек заело. Да что же такое творится на белом свете, господа! Оглянулся на братву – те топчутся в недоумении.

– Повяжите гадюку и в приказную, – распорядился Лева и наконец-то помчался дальше. Но были потеряны бесценные секунды.

Вырвался на пустырь, там серой фигуры, разумеется, и в помине нету. Зарылся где-нибудь в кучу говна. Лева страшно, противоестественно выматерился и послал братков за собаками…

На помосте к поверженному Хакасскому вместе с врачом подошел мэр Гека Монастырский, чтобы выразить соболезнование.

– Какой праздник испортили, Александр Ханович, – сказал с кривой ухмылкой, – Только народ начал в раж входить. Обидно, ей-Богу!

Хакасский взглянул на него с презрением.

– Уйди отсюда, падаль, – процедил сквозь зубы. – Ровно неделю не попадайся мне на глаза.

– Извините, Александр Ханович, я от чистого сердца… Поймаем – и показательная казнь. А как иначе? Иначе нельзя.

Рашидов взял его под руку, повел вниз, что-то шепча на ухо. Что-то такое, от чего мэр вдруг затрясся, как в дергунчике, и внезапно посинел…

Егор сидел за баранкой темно-синего "рено", на заднем сиденье развалился Мышкин. От мощного спринта (площадь, улица, пустырь, еще две улицы) юноша слегка запыхался, отдыхал в расслабленной позе "медузы".

Мышкин его пожурил. Сказал, что из-за его любовного каприза подставилась Роза Васильевна, хотя, конечно, она такая женщина, которую ихними челюстями не разжевать.

– Ну и что? – спросил Мышкин. – Сходил, повидался? Доволен?

– Увы, – вздохнул Егор.

– И что увидел?

– Ее силой взяли. Она меня любит.

– Я не про это.

– А про что?

– Кодлу разглядел? Справишься?

Егор задумался. В ясном стекле перед ним растекались Анечкины глаза, наполненные такой тоской, какой он раньше не видел у людей. Как два гаснущих в ночном костре уголька. Мертвая тоска, запредельная.

– Справлюсь, Харитон Данилович, – сказал он. – Но только под вашим руководством.

Глава 4

К Лене Лопуху заявился гонец от Никодимова и передал необычную просьбу: поехать в Москву, в "Гардиан-отель" и проведать там одного человечка, который якобы имеет к нему, Лопуху, бубновый интерес.

Лопух, разумеется, знал Никодимова и знал, кого он представляет, но по делам никак с ним не пересекался.

Никогда. Более того, он по-прежнему работал на Монастырского, но как бы по контракту, не на постоянной основе. То есть он был человеком для разовых поручений при официальном лице, которое вот-вот подведут под монастырь. Может быть, просто выкинут из мэрии на ближайших выборах, а может быть, досрочно пришьют.

Посвященные это понимали. Планы тех, что верховодили в городе и произвели в нем чудовищные перемены, были покрыты мраком, но ясно, что Гека Монастырский, в недавнем прошлом блестящий политик с завидным будущим, для них уже перепрел. Следовательно, печать обреченности лежала и на всех его сотрудниках, обслуге, наперсниках и доверенных лицах. На всей тусовке. Лопух давно подготовил себе отходной маневр и только ждал удобного момента, чтобы слинять. Он не предавал Монастырского, напротив, полагал, что сам Гека искупал в дерьме всех преданных ему людей, когда согнул хребет перед пришельцами. Обиды на босса Лопух не держал, потому что никогда не считал его нормальным мужиком.

Властолюбивый позер, козел, самовлюбленный придурок, так ведь других наверху не бывает. Но платят они.

И пока не скупятся, он пашет. Обычный расклад.

Иное дело – Никодимов. Миллионер, колдун, тайный властитель федулинских предместий, уцелевший отчасти потому, что ни при каком режиме не лез чрезмерно на глаза. Отсиживался в берлоге. Оттуда клешней цеплял добычу из разных кормушек. Тоже нормально.

74
{"b":"917","o":1}