ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Малиновый с белым и еще зеленый.

— Рисуй, мой мальчик, рисуй все, что тебя мучает. Пускай никто, кроме тебя, не поймет, что ты рисуешь, пусть никто не узнает, что так выглядит твой страх. Ты рисуй его, выпускай из себя — пусть летит нарастающей птицей над городом, над миром.

— Он не улетает…

Можно сжечь. Нарисовать, скомкать, провести ритуальную пытку на маленьком костерке твоей решимости — все, нет страха! А пеплом отчаяния вымазать лицо — мы клоуны! Мы клоуны! Мы веселы! Мы свободны! Свободны. Свободны…

Но эта внутренняя свобода была только для Джоя. Симуляция моей собственной свободы, иллюзия, ложь во спасение сына. Научился ли он быть свободным, кто знает…

Сейчас я чувствовала, что птица с огненным крылом горящей машины и траурно-белым оперением простыни, в которую был завернут случайно погибший мальчик, птица, залетевшая в меня вчера, была хоть меньше той, старой, давно во мне живущей, но злее.

«Старая машина… молодой сын…» Машины нет, к черту машину! Но сын есть. И должен быть. Во что бы то ни стало должен быть сын. Иначе не будет меня.

Поверив когда-то, что собственный страх можно пересилить, только ринувшись в самую гущу того, что пугает, и улетая от собственного страха на войны и катастрофы, я всегда знала, что есть один самый страшный страх, в бездну которого мне не ринуться никогда, — сын. Дикий животный, действительно животный — до спазмов в животе, страх потерять Димку, поселившийся во мне сразу после того, как он сам маленькой точкой возник во мне.

Те, кому от меня что-то нужно, знают, в какую точку бить. Два покушения на сына. Две случайности, спасшие его. Или две жестокости на грани — посмотри, что будет, если ты не напряжешь мозги и не сделаешь, что от тебя требуется.

Но что требуется? Что? И кем?

Нашли они то, что искали? Хорошо, если да. Унесли бы все, вымели бы подчистую. В квартире с голыми стенами существовать можно. В квартире, наполненной страхом, нельзя. Страх почти материален. Заполняет пространство, как вода в тонущем судне. Прослойка воздуха становится все меньше, если не спастись — погибнешь, захлебнешься…

На часах было начало пятого утра. Спать не получалось. Наркоз стал отходить, и зашитая голова болела, что даже радовало. Словно физическая боль хоть как-то могла оттянуть на себя другую боль и другую тревогу, которая разлилась во мне за вчерашний день.

— В компах тоже кто-то порылся, — Димка уже сидел на обычном месте. Хотя заваленный посудой, книгами и бельем стол меньше всего походил на обычное место работы моего компьютерного гения.

— Ладно, не спится мне — старой пугливой тетке, но молодой организм мог бы и отдыхать. — Я кивнула головой на Толича (если с больной головой это можно было называть кивком). Наш милый масдай с пришепетыванием храпел на раскладной кровати, водруженной прямо поверх разбросанного хлама. Уставшие Толич с Димкой ночью даже не удосужились поставить ножки кровати на ровное место, и голова у Толича была ниже уровня ног. Но это его не слишком беспокоило. Живот, достойный изображать купол воздушного шара, мерно вздымался под одеялом.

— Скорее всего они согнали все, что было у нас на жестких дисках. Хотя залезать к нам ради этого не было смысла — через и-нет куда как легче. Может, попутно. До кучи…

— Тебе кофр не попадался? Мало что я осталась без машины, так еще и без кофра. Обвешаюсь всеми аппаратами и на твоем байке с ветерком поеду в правительственную резиденцию…

— Не попадался. Давай делить хату на зоны и все перерывать в поисках кофра.

— Может, лучше сразу раскладывать по местам.

— А ты уверена, что знаешь, где у чего в этой квартире место? — спросил сын и прижал к себе, будто это я была его ребенком, нуждавшимся в утешении, а не наоборот. А может, так оно и было. Иногда мне казалось, что в какой-то другой жизни Джой был моим отцом — сильным и надежным. Потом он родился, я стала его мамой и вынуждена была стать старшей. Но когда мы остались вдвоем, мне показалось, что мы снова поменялись ролями, теперь уже навсегда.

— Да-а! Невероятно, что это все жило в одной с нами квартире.

— Что это? — удивилась я, вытаскивая из груды вышитый шелком старинный герб. — Странные символы для герба. Корица, мускатный орех, гвоздика…

— Мать, ты еще помнишь названия специй и их внешний вид?! Ты когда ими последний раз пользовалась? Замок еще в этом гербе, шлем золотой, кроме твоей кулинарии. И что-то латиницей. Ща проверим в универсальном переводчике.

Джой быстро набрал на клавиатуре какой-то адрес после www, списал с вышивки цитату.

— «Себастиану Элькано. Ты первым обогнул меня». Комп говорит, что это на латинском. Я хоть лениво учил географию в школе, но, кажется, Элькано — это тот фраер, который вернулся с каравеллой «Виктория» из кругосветки, где грохнули Магеллана. И откуда это у прежнего хозяина?

— Он же мидовский чин был, подарили в какой-нибудь Испании. Джой, может, нам лучше пожить где-то в другом месте…

— Если за нас взялись всерьез, то достанут везде. Наши с тобой лежбища вычислить — раз плюнуть. Две бабки, твоя Ленка да пара-тройка моих… как бы это приличнее выразиться при собственной матери.

— Можешь не выражаться. Девочек хоть не подставляй. Они-то при чем? А про Ленку ты вовремя вспомнил. Если успею ее перехватить перед работой, может, удастся взять напрокат ее «Волгу». Если этот танк не в очередном ремонте.

— Тебя из-за руля видно не будет. Танк привык к соответствующим габаритам, — справедливо заметил сын. — Ладно. Ищем кофр. Блин, неужто это считалось сексуальным нижним бельем? — Димка держал в руках дамские трусы, которые ныне вполне сошли бы если не за платье, то за бриджи. — Бедолаги были мужчины. Как в таких трусах до сути добирались и желание не теряли?

— Ну и что же им от тебя надо? — вопрошала поднятая на ноги в полседьмого утра Ленка.

Ленка была моим наследием от школы. В те годы мы являли собой колоритнейшую пару. Меня с вечными сорока пятью килограммами никто не хотел принимать за ровесницу подруги, которая была только тремя месяцами старше, но едва ли не сотней килограммов мощнее. После выпускного вечера на смотровой площадке около университета ко мне пытался приклеиться парень из другой школы, но его друг быстро одернул незадачливого ухажера: «Ты что, не видишь, девушка с мамой!»

За четверть века, прошедшие после выпускного, я героическими усилиями дошла до сорока девяти килограммов. Да так на них навечно и застыла. А Ленка всегда оставалась в своей форме — худела она на двадцать килограммов или поправлялась на тридцать, при ее комплекции это значения не имело. В бюсте а-ля мадам Грицацуева она легко прятала от мамы сигареты и спички, а на экзамены проносила целый набор конспектов, умудрившись однажды прихватить с собой даже «Краткий словарь политэкономии социализма».

— Давай мыслить логически — куда ты вляпалась? — требовала подруга. — Вспоминай, может, сняла кого не надо или что не надо…

— Я так много снимала кого не надо, что, если за каждый снимок взрывать по три машины и убивать по три человека, жителей во всем ЦАО не останется. И потом, снимки представляют опасность лишь до момента опубликования…

— А что ты еще не опубликовала?

—Жующего жвачку американского президента — раз. Но не думаю, что ЦРУ за это станет меня преследовать. Генералов в Чечне — два, да я их на всю жизнь во всех видах наснимала.

— И все же… Там же, в Чечне, кроме боевиков, сплошной криминал, говорят…

Добрая толстуха никогда не выезжала дальше собственного дачного поселка, но каждый год обещала себе и сыну, что вот-вот они вместе поедут странствовать по Европе. «Вот-вот» год от года откладывалось, и про свои неизбежные полеты по стране и по миру я старалась рассказывать как можно меньше. Не потому, что скрывала. Просто все, со мной происходящее, я относила к разряду «работа». Не будет же Ленка в наши редкие встречи морочить мне голову своими годовыми балансами и бухгалтерскими отчетами ликероводочного завода, на котором недавно пристроилась главным бухгалтером, почему же я должна рассказывать что-то о лагерях боевиков в филиппинской «Чечне» на острове Минданао или о съемках празднования пятидесятилетия пребывания у власти Елизаветы Второй. Это работа, и все.

21
{"b":"918","o":1}