ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Легкий ветерок заносил в окна обрывки музыки и аромат изысканных угощений. Внизу, в кафе «Луна», шел праздник и кто-то играл чуть печальную мелодию. Ими узнала русский романс «Однозвучно звенит колокольчик», который недавно разучивала в магазине Доминго. Все должно было случиться именно здесь, именно сейчас, в эту пряную красивую ночь.

Не случилось. «Не могу!» — оторвался от нее Бени, когда до последней черты оставалось меньше шага. И убежал в ванную, оставляя на простыне незнакомые ей тогда следы. Будь она в ту пору посмышленее в вопросах секса, она поняла бы, что от слишком большого желания у ее возлюбленного произошла преждевременная эякуляция. Но девушка из Толоса и слов-то таких не знала. И подумала, что ее честный возлюбленный не может тронуть ее до свадьбы и что им нужно еще немножко подождать.

Истина оказалась посредине. Бени действительно взорвался раньше времени, испугавшись тронуть ее до свадьбы. Свадьбы, которая была уже назначена у него с другой. Вызвавшие его на семейную гасиенду родители сообщили о его предстоящем бракосочетании с Корасон, наследницей богатого рода. О покорившей его сердце бесприданнице они и слышать не хотели. «У всех свои грешки молодости, — многозначительно глядя ему в глаза, произнес отец, когда мать вышла из зала, — на то они и грешки молодости, чтобы остаться перед порогом церкви». И уходя, добавил: «Тем более, у тебя еще восемнадцать дней!» Ночь в «Интрамуросе» случилась на тринадцатый день от конца.

Бени стал ее воспоминанием. И вечной надеждой — «он может увидеть!»

Однажды, примеряя нижнее белье в парижском бутике, она снова, как когда-то в бедной душной каморке мотеля, раздвоилась. И в зеркале роскошного магазинчика дамских тайн увидела себя со стороны.

Она знала, что Бени не могло быть здесь, в Европе. Знала. Но видела его глазами себя, такую манящую в этом фантастическом белье. В тот день впервые она потратила на белье пятнадцать тысяч долларов — мелочь по сравнению с ее нынешними тратами. Ноэль сказал, что в последний раз в Лондоне за один поход по магазинам она оставила девять миллионов фунтов стерлингов. Миллион туда, миллион сюда, стоит ли считать.

Все, что было с ней потом, вызвано было лишь дикой жаждой этого «взгляда». Как наркоман, она опустошала «Саксы» и «Хэррордсы», «Тиффани» и «Картье», за один визит оставляя в них суммы, на которые безбедно могли существовать небольшие, и даже большие, города. С неистовой одержимостью скупая все, что стоило и не стоило денег, она не тешила свое испорченное самолюбие и не сходила с ума. С обреченностью посаженного на иглу она искала Взгляда.

Однажды, когда Бени не стало, одеваясь для государственного приема, она вдруг замерла у зеркала, съежившись, как некогда от отцовского удара, от мысли — он меня никогда не увидит. ОН МЕНЯ НИКОГДА НЕ УВИДИТ. Чего ей стоило одеться, пойти на тот нудный прием (американцы всегда были важны для Ферди), улыбаться и жить дальше, знает только Бог.

Его больше не было на этой земле. Он не мог случайно увидеть ее на снимках в таблоидах, в хронике новостей или в проезжающем мимо кортеже.

После гибели Бени она стала менять мужчин, пропуская через свою устланную фламандскими кружевами ручной работы кровать всех, кого только можно было найти в этой стране или завлечь сюда, — от чемпиона в профессиональном боксе до главы европейского государства, договаривающегося с Ферди о каких-то ценах. Боксер оказался неплох, хоть и примитивен, а вот европейский политик насмешил — чем это они у себя в Европе гордятся? Хотя там холодно, может, для их замороженной крови хватает и такой «страсти»…

Она меняла мужчин, в самых бешеных сексуальных забавах не ощущая и доли того, что было в акте их с Бени несостоявшейся любви. Добившись, тут же теряла интерес. Отказов не прощала. За обиду, нанесенную ливерпульской четверкой, осмелившейся не явиться на прием, затеянный ею в их честь (прием, понятное дело, задумывался только как начало с многообещающим продолжением), отдувались потом не только их продюсер и посол, но и министр двора ее величества. Министр, срочно посланный официальным Лондоном исправлять положение, только еще больше все испортил. Британский лорд оказался полным идиотом, непригодным в ее деле, и все больше бросал недвусмысленные взгляды на Ноэля…

Резким движением отбросив покрывало, Ими снова нажала на кнопку звонка.

— Если я не могу видеть собственного аналитика, когда он мне нужен, то могу хотя бы видеть своего секретаря?!

Появившийся на пороге Ноэль привычным взглядом окинул полуголую патронессу. Пусть смотрит. В свои «чуть за сорок» (к которым в действительности следовало бы добавить добрый десяток лет) она выглядит так, как ни одной двадцатилетней идиотке не снилось. Да и попробует хоть кто-нибудь вспомнить, сколько ей лет! Тюрьмы в этой стране еще никто не отменял, и, случается, люди пропадают средь бела дня, как члены жюри того самого конкурса красоты в Толосе, что едва не отдали корону другой. И где теперь это жюри?

Но то, что было бы предметом безумных эротических видений для львиной доли нормальных мужиков, на мужчину, который больше других находился при ее благословенном теле, никакого эффекта не производило. Ноэлю по душе были иные грезы.

Сначала, сообразив, что старик подсунул ей в личные секретари педика, она пришла в ярость. Потом, остыв, поразмыслила, что все к лучшему. Менять секретарей так же часто, как любовников, не имело смысла. Профессионального, преданного секретаря найти куда сложнее, чем хорошего жеребца в постель первой леди.

Смешивать секс и дело надо умеючи. И лишь в краткосрочных проектах, где успех может быть достигнут внезапным прикосновением с последующей бурной, но единственной ночью. Или сверхстремительным минетом посреди государственных регалий. В долгосрочных программах эти две ипостаси желательно разделять.

С Ноэлем Ими убедилась в этом окончательно и столь бесповоротно, что ее даже перестал интересовать вопрос, только ли из ревности старик подсунул ей педика или за давно выгнанным с супружеского ложа сластолюбцем еще и этот грешок водиться стал?

Не было в мире силы, способной развязать клубок, запутанный ими с Ферди. Клубок, которым крепче чем кандалами они многократно опутали друг друга. Как не было и силы, которая заставила бы простить мужу то предательское убийство соперника, вечно второго в политике, успевшего когда-то оказаться первым в ее любви.

— Что сегодня? — Не дожидаясь ответа, она сбросила пеньюар, голышом направляясь в ванную.

— В одиннадцать — аудиенция у кардинала, далее, в Себу сегодня открытие памятника Лапу-Лапу…

— Лапу-Лапу? Какого черта памятник этому дикарю?!

— Во время вашего прошлого визита вы приказали увековечить…

— Я приказала?! Мало ли что я еще прикажу. Прикажу совокупляться с коровой у президентского дворца, станешь совокупляться? Или переспросишь наутро, а?

— Я-то переспрошу. Но этот идиот Гарсиа, мэр Себу, не имел чести видеть вас наутро. К тому же финансирование уже прошло. Вы приказали. При способностях Гарсиа направлять любое финансирование в собственный карман от вождя аборигенов и трети, думаю, не осталось.

— Тебя послушать, так среди наших подданных одни коррупционеры и воры.

— Не одни. Другие.

— Страна с тяжелым экономическим наследием. Тебе ли объяснять. Пусть живут, пока я добрая…

Натирая свое налюбленное тело маслом, через неприкрытую дверь Ими заметила в зеркале отражение секретаря. Туповато-спокойное выражение, которое может быть только у профессионального прислужника. Верно. Такое и должно быть. Но не хватает огня. Как ей не хватает огня! К черту деньги, если просыпаешься утром и некому тебе сказать, что ты Богиня, некому трахнуть тебя с утра пораньше, еще во сне, грубо вторгаясь в непроснувшуюся плоть. Интересно, этот дикарь, убивший Магеллана, каким он был в постели? Хотя у них тогда и постелей-то, поди, не было. Надо бы посмотреть, каким его вылепил скульптор.

— Эй, Ноэль, а в чем в ту пору ходили аборигены? — крикнула она из ванной.

26
{"b":"918","o":1}