ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Спать хочется так, что глаза растираю до слез, а засну — и через двадцать минут просыпаюсь. С полчетвертого сон и вовсе улетучился. Пришлось подняться и собираться на выезд — авось, мои веселые преследователи в это время еще спят.

Арата, которому я предложила составить мне медвежью компанию, вежливо извинился, сказав, что обязан выполнить просьбу умершего дедушки и должен поискать одного человека, только как искать, он не знает. Он решил, что раз мне ехать в командировку, то я его выселяю.

— Живи-живи, только осторожнее, сам видишь, что творится. А насчет поисков — попробуй, начни с рунета, там есть сайты, занимающиеся поиском людей. Если не получится, вернусь, позвоню дяде Жене, у него остались связи, попросит, чтобы порыли в гэбэшных архивах…

— Гэбэшных, — старательно заучивал слова Арата.

Сейчас он спал на Димкином диванчике. Причем пространство вокруг него приобрело относительно приличный вид.

Оставив парню записку с краткими указаниями, что делать «в случае чего», спустилась во двор и, стараясь не разбудить рычанием заводящейся машины всю округу, выехала со двора — славно все-таки, что Арата заставил меня вчера заехать на шиномонтаж, не то путь мой сейчас оказался бы недолог. Вечно я оказываюсь в роли подшефного: то Джой меня на путь истинный наставляет, теперь пришел черед Араты учить уму-разуму.

Наслаждаясь давно не виденной пустотой московских улиц, я минут за двенадцать выскочила за МКАД и, лишний раз проверив, что сзади меня никого нет, на малоприличной скорости гнала в сторону Твери — гаишники еще не вышли на тропу войны. После вчерашних автомобильных экзерсисов сегодняшняя дорога казалась развлечением — главной задачей было не заснуть по пути.

На биостанции, куда я сейчас ехала, выращивали крошечных медвежат, оставшихся без матери, — не для цирков или приручения, а чтобы вернуть в дикую природу. Оттого и ограничения были жесткие. Медвежонок, даже самый крошечный, не должен был видеть человеческого безволосого лица, чувствовать тепло людских рук, слышать голоса. Он должен вырасти диким и уйти в лес. Но пока он малыш, нянчить его еще сложнее, чем грудничка. В прошлый приезд в феврале сама в том удостоверилась. Отснимав положенное, попробовала хозяевам помогать. Семь клиентов, у которых еще и глазки не прорезались. Ведро сухой молочной смеси. Кормежка каждые два часа, а после этого каждому нужно животик массировать, пока не покакает.

— Иначе умрет. В лесу медведица после кормежки каждого языком вылизывает не просто так. Они сами еще плохо переваривают, помощь нужна, — объясняла Ирина Андреевна, сотрудница биостанции, после того как я вернула в коробку с одеялами и грелкой последнего, седьмого питомца, отличавшегося особой белой «манишкой». Остальные «подкидыши» просто бурые, а у этого пижонская опоясочка вокруг шейки.

Теперь мои крестники выросли, и хозяева переселяют их в лес.

Памятуя о прошлых предосторожностях, оставляю машину на краю леса и, взвалив на себя кофр, пешком топаю к биостанции. Идти километра три, но меня еще в прошлый раз предупредили, что подъезжать ближе не стоит — медвежата не должны слышать звуки машин.

— Девочка наша приехала, — шепотом радуется главный человек на биостанции, Сергей Силантьевич. В прошлый мой приезд из-за шумовых ограничений — медвежата жили еще в хозяйском доме — мы едва перекинулись несколькими фразами. Я и не думала, что этот с виду нелюдимый мужик меня запомнил. Ан нет, девочкой назвал…

— Вовремя. Мы их раненько свезли в «берлогу» и дверь пока закрыли, чтоб пообвыклись. Через часок открывать поедем.

Перед главным действием, первым выходом трехмесячных медвежат в лес, Силантьевич организовывает мне ого-го какой инструктаж. Молчать. Не шевелиться. Главное, чтобы оставленные в домике медвежата, впервые шагнув из «берлоги» в лес, не увидели человека.

— В них природой инстинкт заложен — первый же движущийся предмет примут за мать и пойдут следом. И тогда все труды насмарку. Две наши «ошибки» так и возвращаются к дому. Несколько лет назад случайный гость тоже на высадку напросился, да дернулся. Кабана, что ли, увидел, да как побежит, а медвежата за ним. Остановить не успели. Гость уехал, а медведи остались.

Силантьевич достал неведомый моей технической безграмотности прибор, похожий на антенну с сумкой. «Антенна» засвистела.

— Вот и сейчас, обормоты здоровые, где-то поблизости ошиваются. Слышь, радар пищит. У них у каждого электронный чип в ухе, по этим вилам, — кивнул в сторону «антенны», — знаем, что они здесь. Одно слово — брак в работе.

Ирина вынесла куртки с капюшонами, по привычке молча показала на карман, в котором топорщились перчатки. Я, кивнув, стала все это на себя натягивать — еще то развлеченьице в такую-то жару.

— Так что ты, девка, слушай внимательно! Снимать можешь только из-под своего капюшона, чтоб лица видно не было. Если уйти не успеем, а медвежата из дверей полезут, сидай на корточки и жди, пока не уйдут! Без моего сигнала не двигаться, даже если земля будет рушиться. Поняла?! Даже если тебя медведь всю обнюхивать станет и поиметь во все отверстия захотит, все одно — сиди! Ссать захочешь — в штаны ссы!

Что и говорить, инструкции были предельно ясны.

Дошли до «берлоги». Я расположилась за поваленной сосенкой, навела объектив на дверь, из которой скоро должны были появиться новые лесные обитатели, проверила свет. На всякий случай несколько раз щелкнула Силантьича на цифровик, подправила параметры, зарядила пленку в старую камеру. Сколько меня ни приучали в агентстве работать только на цифру, я никак не могла научиться чувствовать, что задание выполнено, не наклацав для верности на пленку. Или это мои дурные профессиональные фантазии. Или старость, когда кажется, что в молодости и небо было синее, и трава зеленее, а верни тебя в ту молодость с чехословацким слайдовым «Орвохромом», бегом бы в светлое сегодня побежала.

Застывший у двери Силантьич ждал отмашки. Я кивнула и слилась с камерой. Единственно нужное сейчас ощущение, когда при длительной работе пропадает любая способность воспринимать мир иначе как через камеру. Никто не знает, когда моим крестникам захочется сделать свой первый шаг из «берлоги». Нужно заранее настроить себя на долгую засаду.

Минут через десять из открытой двери возникла первая любопытствующая мордочка. За ней вторая — напряженная. Через объектив мне хорошо были видны глаза этих будущих царей леса — перепуганные, как у мужчины, который старается быть вечно сильным, и только в темном углу, когда его никто не видит, позволяет проявиться страху в глазах.

Еще один медвежонок опасливо, словно пробуя лапой на ощупь незнакомое огромное пространство, шагнул за порог. Это был тот самый «седьмой», с белой манишкой, которого я кормила из соски в феврале. Вырос как! Если б не отличающий от собратьев белый «шарф» вокруг мохнатой шеи, ни за что его бы не узнала. Теперь уже все молочные или, точнее, геркулесовые и манные братья, кто робко ступая, кто напирая один на другого, спускались по сходням. Напуганная инструкциями Силантьича, я не решалась лишний раз пошевелиться, чтобы посмотреть на монитор, что получается. Силантьич сказал не двигаться, а я забыла спросить, означало ли это категорический запрет на любые движения или только на перемещения в пространстве.

«Седьмой» немного освоился в непривычной лесной стихии и теперь с любопытством разглядывал все вокруг.

Погрыз ветку, попробовал на зуб ягоды — не понравилось, сморщился, как обиженный ребенок, — что это вы мне подсунули! Подошел еще ближе ко мне, понюхал. Я склоняла голову все ниже. Малыш, тепленький, беззащитный, уткнулся в мою куртку. Захотелось взять его на руки, увезти с собой, хрен с этой «начирал» природой. Пусть со мной живет. В квартиру зато никто больше не сунется! На пятничные выпуски Димкиного шоу с таким спутником опять-таки удобно прийти — и Димку не выгонят, и рейтинг обеспечен.

Малыш тычется то в бок, то в голову, а выглядывающий из-под своего капюшона Силантьич смотрит, будто кричит: не сметь шевелиться! И я не смею. Хорошо усвоила, что даже если на меня будет валиться ель, если земля начнет рушиться, если мир содрогнется…

45
{"b":"918","o":1}