ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Не лучше, — ответил Грендаль, — граждане не обязаны терпеть неудобства из-за чьих-то неврозов, а нервного гражданина никто не заставляет бывать в общественных местах.

— Это если речь идет о пляже, — возразил репортер, — а как на счет места работы или учебы?

— Там надо работать или учиться, а не глазеть на коллег, — отрезал Грендаль, — и вообще, как сказал Ганди, пусть каждый занимается своими делами и предоставит другим заниматься своими. Иначе никакое социального регулирование не поможет… Иржи, если ты намерен и дальше играть в doom, то или иди на второй этаж, или убавь звук.

Мальчик обиженно фыркнул и повернул тюнер, так что грохот пулеметных очередей ослаб примерно до уровня треска цикады.

— Вообще-то тебе пора спать, — заметила Лайша.

— Но ма, я тоже хочу послушать.

— А ты не боишься проспать завтрак? Учти, трое одного не ждут.

— Я поставлю будильник.

— Ладно, но я тебя предупредила.

— Кстати, о детях, — сказал репортер, — родители вправе воспитывать детей в той системе ценностей, которую считают правильной. Это записано в Великой Хартии.

— Сейчас посмотрим, — Грендаль встал и снял с полки тоненькую книжку, — так, вот тут у нас про семью… Ага, читаю. «Частные лица, на чьем иждивении дети находятся в силу родства, вправе свободно выбирать этическую систему для их воспитания, но лишь такую, какая не обрекает детей на заведомые страдания и не противоречит общей безопасности».

Извините, но деятельность судьи требует педантичности. Вы, сен Секар, сказали неточно.

— Не могу сказать, сен Влков, что мне полностью понятно то, что вы сейчас прочли.

— На самом деле, этот пункт очень прост для понимания, — заметил Грендаль, — мне его объясняли на примере истории с аборигенами-островитянами. Всего четверть века назад большинство из них вынуждены были жить в резервациях. Не потому, что их кто-то не выпускал, а потому, что они понятия не имели о том, как жить в техногенной обстановке. В лучшем случае они сразу попадали в полицию за мелкие кражи — они ведь понятия не имели о частной собственности. Хуже то, что они ничего не знали о дорожном движении, электричестве, бытовой химии… Обычные предметы, среди которых мы спокойно живем с самого детства, становились для аборигенов-островитян убийцами…

— Но, сен Влков, — перебил репортер, — политику ассимиляции никак нельзя назвать безупречной. Почему было не позволить им жить в резервациях, как они привыкли?

— Вы сами-то поняли, что сказали? — вмешалась Лайша, — средняя продолжительность жизни в резервациях была тридцать лет, а каждый десятый ребенок до года не доживал! А ведь аборигены — такие же люди, как европейцы, индокитайцы или англосаксы.

— И такие же граждане Конфедерации, как все мы, — добавил Грендаль.

— Они становятся такими же, как мы — уточнил Секар, — но при этом их культура исчезает.

— Что?! — возмущенно воскликнул Иржи, — Ато утафоа иинэ ла каа то ируо аноотари!

— Э… — смущенно протянул репортер, — а что это было?

Мальчик снисходительно фыркнул и перевел:

— Народ утафоа не исчезнет, пока светят луна и солнце. Культура не чья-то, а наша общая! Как небо или океан.

— Молодец! — сказала Лайша, потрепав сына по голове.

— Эитона-тона раа ле, — согласился Грендаль.

Секар чуть не уронил чашку.

— Что вы сказали, сен Влков?

— Я сказал: «вот слова настоящего человека». Это серьезная похвала.

— А откуда вы знаете язык аборигенов?

— Это второй официальный язык Конфедерации.

— Я знаю. Но мне казалось, это просто формальность…

— Ничего подобного. Он восемь лет как введен в школьную программу. Лайша и я выучили его вместе с Иржи, только и всего. Кстати, очень красивый язык.

5. Ваша толерантность — это просто трусость

Репортер демонстративно поднял руки вверх.

— Сдаюсь, сен Влков! Проблема культуры аборигенов снимается.

— Пока еще не снимается. Есть проблема сохранения особых ремесел и изящных искусств, связанных с бытом. Не так просто включить самобытные поселки утафоа в современный субурб… Но мы несколько уклонились от темы, да?

— Да, действительно… Мы говорили о патриархальных семьях в другом смысле. Я имею в виду, что у их детей нет той проблемы, которая была у детей аборигенов.

— Как же нет? — возразил Грендаль, — проблема та же самая. Дети из патриархальных семей не умеют жить в той информационной обстановке, которая есть в техногенном обществе. Вы сами говорили: для выходца из патриархального круга чей-то внешний вид — это как удар по лицу. Ребенок с патриархальным воспитанием приходит в школу — и с порога получает как бы серию пощечин. Теперь вернемся к тому пункту Великой Хартии…

— Подождите, не так быстро! — взмолился Секар, — что бы ни было написано в этом пункте, основа Великой Хартии в том, что никто не может совершать произвольное насилие над человеком!

— Произвольное объективное насилие, — уточнил Грендаль.

— А ударить по лицу — это не объективное насилие?

— Ударить по лицу — это объективное насилие. А действие, которое только для данного конкретного человека все равно, что удар по лицу — нет. Объяснить подробнее?

Секар кивнул головой, не отрываясь от ноутбука. Его пальцы летали по клавиатуре.

— Я объясню так, как объясняли мне, — сказал Грендаль, — возьмем индивида, который испытывает страдания, если кто-то наступил на его тень. В некоторых племенах тень считается частью организма, так что пример жизненный. Что нам теперь, исходить из этого обычая и защищать человеческую тень так же, как тело?

— Это неудачный пример, — сказал репортер, — какое-то вздорное суеверие…

— Именно поэтому пример удачный. Действия объективно не затрагивают тело человека, но он приравнивает их к физическому насилию. Чтобы учесть такие суеверия, придется урезать свободу передвижения людей, совершить над ними объективное насилие.

— Ладно, пусть будет ваш пример. Конечно, специально защищать тень — это вздор, но, с другой стороны, специально наступать на тень человека, который придает этому значение, как-то нехорошо. А как отмечал доктор Ахмади в своем выступлении…

Грендаль устало потянулся и зевнул.

— Ну, конечно. Этого поросенка раздули до размеров слона.

— Почти что, — согласился репортер, — где-то метра три в диаметре.

— Нет, сен Секар, я имею в виду первого поросенка, с которого все началось.

— Боюсь, я не совсем в курсе, сен Влков…

— Сейчас расскажу. Все началось в школе. Одна семья попросила учителя запретить в классе, где учился их ребенок, авторучки с изображением поросенка из популярного мультфильма. Они были мусульмане, а у них особые табу в отношении свиньи. Учитель сказал, что такие вещи находятся в компетенции родителей. Тогда отец ребенка поднял вопрос о поросенке на родительском собрании, но сделал это недостаточно тактично. В результате ему пригрозили полицией, а об инциденте стало известно всем школьникам. Через несколько дней остальные дети пришли в классе в футболках с большим рисунком того же поросенка, да еще наклеили стикеры с тем же поросенком на все, что можно. У ребенка-мусульманина случилась истерика, а мусульманская община обратились в суд с заявлением об истязании и дискриминации. Суд опросил учителей и школьников, но не обнаружил объективных действий, которые могли бы так квалифицироваться. Разумеется, суд доставил неудобства детям и их родителям, что и вызвало, по выражению прессы «свиной бум». Пиком, как вы знаете, стали огромные резиновые свиньи, надутые гелием — многие жители подняли их над своими домами, кафе и лавками накануне Хэллоуина.

— Из-за чего и произошли стычки, потребовавшие вмешательства полиции, — добавил Секар, — разумно ли было доводить до этого?

— Разумно ли с чьей стороны? — спросил Грендаль.

— Я имею в виду, может, лучше было пощадить чувства этого мальчика и уступить в такой мелочи, как детские авторучки? Свет что ли клином сошелся на этом поросенке?

6
{"b":"93018","o":1}